Лики любви

Аккерман Л.

То, что образ Евы во многом будет казаться неуловимой зыбкой проекцией несуществующего человека было вполне предсказуемым результатом, ибо не имея достаточно обременяющих его деталей, наше воображение почувствовало себя хозяином восприятия и начало творить свой собственный портрет нашей героини, используя для этого только полутона, и именно отсюда проистекает легкость, призрачность, зыбкость получившегося образа. Как правило, мы любим именно то, что творит наше воображение, и хотя это зачастую происходит неосознанно, а потому результат этого процесса тоже представляет собой непредсказуемый для нас исход, однако ощущение, что мы, словно боги, можем сами додумывать образ, наделять его теми или иными чертами, доставляет нам удовольствие, и потому любой неявный, эфемерный образ дороже явно ощутимого, а потому однозначно трактуемого явления, навязанного нам действительностью вместе со всеми обременительными деталями. Это как нельзя лучше ощущается, когда мы пытаемся сравнить и проанализировать (ибо странно было бы пренебрегать этой данной человеку привилегией путем рассуждений как бы предсказывать будущее, приподнимая слегка тайную завесу) этап первой влюбленности и последующие этапы, когда, независимо от того, разгорается

ли этой чувство небывалым огнем, или наоборот постепенно увядает, для нас воспоминания о первых днях нового романа, захватившего нас нового чувства представляют собой более дорогие воспоминания, ибо в первую пору зарождающихся отношений наше воображение чувствует полную свободу, с которой начинает творить воображаемый и любимый образ, который витает в ореоле загадок, и ощущение того, как многое нам предстоит в нем открыть, заставляет наши сердца трепетать в предвкушении. Но по мере развития отношений, куда бы они ни заходили и во что бы они не эволюционировали, наша способность что-то додумывать, наделять уже хорошо знакомый нам и в достаточной степени изученный образ новыми, желанными чертами постепенно увядает, испаряясь в количестве открытых со временем качеств, давящей своей определенностью и неизменностью. И высказав только что свою неоднократно проверенную на опыте точку зрения, я, с твоего позволения, мой дорогой читатель, пользуясь твоим исключительным вниманием и восприимчивостью, которые ты не устаешь демонстрировать на протяжении всего моего повествования, я посмею сделать более общий, более резкий, и потому могущий вызвать острую неприязнь и чувство вопиющего несогласия, вывод о том, что люди любят только то, что творит их воображение, со всем видимым простором для усовершенствования хрупкого, эфемерного образа, готового принять новые воображаемые черты словно рождественское дерево, готовое принять дождь мишуры и пестрящее разнообразие украшений, и это пространство дает нам необходимое как воздух ощущение свободы. В своих фантазиях мы парим словно птицы, чувствуя безграничность собственных возможностей, и именно поэтому, любой образ, созданный в кузнице нашего бескрайнего воображения, неизменно теряет лучшие из своих качеств, столкнувшись с действительностью, именно поэтому он разлетается на тысячи хрупких осколков и именно поэтому их звон еще долго продолжает стоять в ушах, являясь бестактным свидетельством несостоятельности наших иллюзий.

Последние цветы

Ева сидит среди бесчисленных распускающихся цветов, опьяняющих ее своими душистыми ароматами, и именно о цветах я намерен рассказать в этой главе, но не об их прелести, свежести, и даже не об их чарующих ароматах. Цветы будут выступать здесь в роли символа, образа, о которых также как и о цветах я уже достаточно упоминал на страницах моего повествования. Но только сейчас эти два понятия тесно переплетутся, и цветы будут выступать в форме образа, хрупкого, эфемерного, конкретное материальное воплощение которого значит сейчас гораздо меньше его назначения и сути. То, что я собираюсь сказать на ближайших страницах, так гармонично бы смотрелось как продолжение и развитие мысли предыдущей небольшой как всегда, но емкой по содержанию главы, однако, признаюсь, уже в последний момент, я решил посвятить этому отдельную главу. Частное и общее неразделимы, однако иногда их разную природу надо подчеркивать – для этого потребовалась отдельная глава. Общим была идея о том, что люди гораздо охотнее и легче воспринимают плоды творчества собственного воображения, несмотря на то, что последние иногда получаются нечеткими и мерклыми, как запотевшее стекло, усеянное бесчисленным множеством крохотных капель, сквозь которые ничего не удается рассмотреть, нежели, образы, подаваемые им реальностью, которые обременяют количеством недвусмысленных черт, груз которых кажется таким непосильным человеку, жаждущему ощущения свободы восприятия.

И как бы ни была велика важность этого Общего, обсуждаемого нами с тобой, мой дорогой читатель, уже во второй к ряду главе, в качестве Частного, на свой страх и риск, я приведу незначительный пример, который, однако, несколько лет назад запомнился мне своей сопричастностью прекрасному (скоро тебе будет понятно, что я имею в виду) и своей трогательной нелепостью в мире вещей, подавляющих своей важностью этот плод человеческого воображения, словно сорняки выживают с клочка земли крохотный, но прекрасный цветок.

Как я уже неоднократно упоминал, Ева занималась живописью и рисованием с детства. Ни в художественной школе, ни в более теплом, но далеком от живописи семейном кругу никто не признавал за ней настоящего таланта художника, однако все наблюдали интерес к ее работам, в которых отмечали необычность, вызванную сознательных искажением некоторых деталей, гармоничные цвета и изящные композиции. Но сколько бы доводов, кажущихся им самим объективными, ни приводили люди, слывшие как специалистами, так и полными дилетантами в вопросах живописи, смею предположить, что в работах Евы наибольшее впечатление на них производили отнюдь не композиция, гармония правильно подобранных цветов и некоторые смелые преувеличения – все дело было в названиях. Да, именно в них, как бы глупым это ни казалось сейчас, и уж тем более тогда, взглянувшим на тебя, мой дорогой читатель, с нескольких строк моего повествования своей нелепостью вырванной из общего контекста фразы, но это было так – людей больше всего впечатляли названия и удивительно точное раскрытие их темы на холсте. И снова отложим немного главное намеченное в этой главе – Частное в вопросе свободы человеческого восприятия, я перейду к еще более частному, а потому менее общему, и расскажу о картине, названию которой я уделю особое внимание, вспомнив со слов героини об истории его происхождения.

Из всех доступных Еве объектов окружающего мира, ее больше всего интересовали люди, поэтому среди ее работ так много портретов. Первые портреты легко отличить от выполненных в более поздний период, но отнюдь не потому, что они проигрывали последним в технике – наоборот, некоторые из них выглядели куда более продуманным, чем работы выполненные, на пике оттачиваемого мастерства. Первые портреты можно безошибочно отличить по чересчур красивым людям, изображенным на них, и потому людям, чью красоту можно назвать

определенной, чересчур броской, не допускающей иного толкования или восприятия. Такими же получались и портреты – красивые портреты красивых людей, но не более. То, к чему Ева пришла впоследствии, делало из нее куда более профессионального художника, чем аккуратно выписанные тени на лице или изгиб бровей и перелив света в волосах. Она стала писать образы, и тут же ее картины стали более свободными, они задышали, и позволили вздохнуть людям, на них смотрящим. Мне особенно запомнился одних портрет, из более поздних образов, историей которого я хотел бы поделиться.

Как-то Ева разговаривала со своей подругой в момент, когда та сердилась. И пусть это недовольство, проступающее на ее лице, выглядело слишком человечным, слишком понятным для того, чтобы вызвать хоть какой-то интерес, однако Еве пришло в голову название! Она придумала название картины, которое возникало в ее голове раньше всякого желания взяться за кисть. Спохватившись о том, что так она может и упустить момент, Ева попросила свою подругу быть натурщицей для портрета. Подруга согласилась (ибо люди редко отказываются от возможности иметь свой образ, увековеченный красками на холсте), однако даже сейчас, спустя столько времени, увидев уже конечное произведение, я не могу не погоревать о столь прозаичных желаниях, пришедших тогда на ее ум – она потянулась к сумочки за зеркалом, ибо хотела поправить макияж и прическу. Ева едва успела ее окликнуть, ибо именно вид растрепавшихся в нервном подергивании головой волос, вид недружелюбно поблескивающих глаз явил Еве название, данное ею впоследствии портрету ее подруги. И прежде чем назвать его тебе, мой дорогой читатель, я вынужден попросить еще несколько минут твоего внимания, чтобы обратить его на связь между тем, что я рассказываю сейчас, как частным, и тем, что я обсуждал в предыдущей главе как общим – подруга Евы, совершенно определенный человек, который в ту минуту был охвачен, как я уже говорил, совершенно понятным, вполне закономерным для той ситуации (суть которой я опущу по причине того, что она никак не повлияет на то, о чем я говорю) гневом, однако своим названием Ева исправила эту ситуацию, превратив и подругу и гнев из обыденных неинтересных из-за своей предсказуемости и определенности понятий в образы недосказанные, хрупкие, манящие своей безмерной свободой и двусмысленностью. Картину она назвала «Женщина, недовольная своим решением».

Чудесные метаморфозы, ставшие возможными лишь благодаря одному только названию, так удивили саму Еву, что впредь она придумывала ситуацию, образ, который зарождался в ее воображении, и тут же возникало название – такое же емкое, и вместе с тем безграничное. С тех пор, по крайней мере, в момент написания картин, для Евы не существовало четко определенных, а потому проявивших себя и доказавших свое существования с помощью множества фактов вещей и явлений, везде она искали лишь образы, которые ей хотелось перенести на собственные полотна, тем самым продлив их возникшую внезапно в воображении, и потому хрупкую, эфемерную как они сами жизнь.

Такую же жизнь Ева решила продлить цветам, но то были необычные цветы. Нет, не их красота, и даже не их поистине запоминающихся ненавязчивый как весенний ветер аромат произвели на нее впечатления, но их статус. Это были последние цветы, подаренные ей возлюбленным перед тем как они расстались. Сколько бы букетов всевозможных цветов он ни дарил ей за период их романа, всегда это были просто цветы, просто знаки внимания, увядающие вместе с чувством в хрустальной вазе, и в этом качестве Еве они были совершенно неинтересны. И вот когда цветы еще стояли в вазе, а мужчина, их подаривший, должен был навсегда исчезнуть из жизни нашей героини, в ней возник образ – образ последних цветов, допускающих бесчисленное множество толкований – здесь воедино сплетаются нити ведущие к любви, дружбе и даже смерти – и этот образ, букет не конкретных цветов, но букет этих чувств Еве захотелось изобразить. Ей не понравилась картина. Она посмотрела на нее, когда та уже была завершена, а краски начинали медленно сохнуть, и вся ее поза, выражение ее лица говорили о том, что она – женщина, недовольная своим решением.

Кто я? Вопрос и честный на него ответ

Сейчас Ева сидит на лугу благоухающих цветов, бескорыстно отдающих свою неподражаемую красоту глазу, искренне и по-дружески одаривая нас возможностью не только любоваться ими, но и вдыхать их неповторимый аромат, будоражащий самые приятные чувства, а впоследствии – при встрече с ним в неожиданном месте, в не менее непредсказуемое время – самые чуткие, самые полные воспоминания, сейчас, сидя на поляне, пестрящей самыми разнообразными растениями, Ева находится в состоянии гармонии, и мало кто мог бы допустить, что незадолго до этого ее обуревали самые безжалостные, самые яростные думы, которые, раз набросившись на нашу героиню, так до конца и не вернули ей саму себя. Жестокость этих дум в их правдивости, ибо правда жжет как крапива, а ярость – в том, что они вечны, ведь именно вечности приходится отстаивать свое право на существование. Все знают о том, что многие, да что там! – почти все – вещи в этом мире преходящи, и только сам факт, саму возможность существования вечности, связывающей воедино всю цепь событий, причин и следствий, проходящей красной нитью сквозь все бренные вещи, мы вечно (это слово вкралось сюда не случайно, оно находится на своем закономерном месте) подвергаем сомнению. К сожалению, то были не преходящие думы молодости о вечном, о жизни и смерти, о становлении и небытие. То были куда менее прозаичные, но хищные, набравшиеся сил размышления о том, кто есть Ева для самой себя.

Мой дорогой читатель, возможно, я уже успел утомить тебя, излагая свой взгляд на интересную для меня личность нашей героини, за которой мы неотступно наблюдаем, стараясь не упустить из виду ни одну могущую внезапно стать значимой деталь, однако, как это ни печально, я так редко приводил здесь соображения самой Евы о том, что же она представляет, как она видит себя и свою жизнь изнутри и, как ей иногда кажется, – как, впрочем, показалось бы любому другому человеку, взявшемуся за такую нелегкую работу как наблюдение за собой, – со стороны. Сейчас я постараюсь исправить свое упущение, не только потому, что устал сокрушаться о нем, но прежде всего по той причине, что приведение на этих страницах рассуждений Евы о самой себе является необходимым для раскрытия затронутой тут темы.