Лик войны
Шрифт:
— Тогда я тебя убью.
На поросшей травой площади маленького южного городка я и пятилетняя девочка, оба мы с одинаковым любопытством разглядываем этого черного страшного человека. Он польщен вниманием, он старается порадовать нас. Показывает сначала трубку из кокосового ореха, потом бусы и, наконец, огромный, тяжелый нож, похожий на косарь.
— Этим ножом я режу «бошей».
Берет его в зубы, бежит. Потом машет им в исступлении, будто кося головы невидимых врагов, и дико, протяжно рычит.
Девочка пугливо жмется ко мне. Но через минуту негр играет с ней.
РУССКИЕ ВО ФРАНЦИИ
Блуждая без еды, прячась днем, крадучись мимо караульных, ползком на животе, через двойную преграду траншей, под огнем, избитые, голодные, полуголые, порой раненые — они что ни день приходят к нам. Это — русские, бежавшие из плена. Рассказ любого походит на фантастический роман, а этих рассказов я слыхал уже сотни. Бегут из Бельгии, из Эльзаса, из Австрии. Переходят Альпы и Вогезы. Переплывают Рейн, Маас и Изонцо. Переползают через окопы и проволочные заграждения. И рассказывают об этом просто и деловито, не понимая своей отваги. «Ушел — все тут»…
В шикарном госпитале на Елисейских полях лежит казак. Вокруг него юлят две дамочки. Фельдшер — за переводчика.
— Так что я вижу на четвертый день — большая река. Который «Рай» по-ихнему (Рейн). Пришлось переплыть. В ухо затекло, теперь болит. Ну вышел я, белье расстелил и сам сел на солнышке. Просушка…
Дамы щебечут:
— Рейн? Он переплыл Рейн! Спросите его — он, наверное, первый пловец?
Казак, удивленный вопросом, чуть презрительно усмехается.
— Плавать?.. Не приучен я к этому… Тоже… Баловство…
— Ты знаешь, Мари, я могла бы увлечься им. Это — настоящий варвар, — в упоении шепчет дама.
Их награждают крестами, показывают важным персонам, заставляют в сотый раз пересказывать, как они бежали. Они не гордятся, не поддаются тщеславию и только об одном просят — «скорей бы в Россию»: будто там ждет их светлая, радостная жизнь. Их не выпускают без присмотра. Посольство боится революционной пропаганды. Им сказали, что в Париже много русских, но это все — воры и убийцы.
— Вы, господин, из беглых воров будете? — опрашивает меня высокий скуластый пермяк. И, видя мое смущение, успокаивает:
— Что же, и среди таких хорошие люди бывают. Мимо нас много проходят, которые из Сибири… А вы, господин, не знаете, когда нас в Россию повезут?
Потом рассказывает:
— Поручик наш — сердитый, очень драться любил. «Понял?» — спрашивает. «Так точно, ваше благородие!» Так что в зубы. «Получил?» — «Так точно, ваше благородие!» А в плену, в штате [1] ихнем, офицер немецкий — сердитый. «Русс?» — «Так точно, ваше благородие!» В зубы. «Получил?» И еще, еще. Вот, господин, посмотрите — три зуба на войне потерял.
1
Т.-е. в городе.
И богатырь с кроткими детскими глазами показывает мне беззубую челюсть.
— Хоть бы скорее везли нас!
Васильке Кудрявцеву
— Уж подходил, да на грех угодил в канаву с водой. Шум поднялся какой! Стреляют и те и эти. Думаю — пропал. Бежать пустился и пою — вот как французы в лагере пели: «Алон абан дан ла Париж». Добежал.
Подкрепившись рюмкой коньяку, Васька потребовал, чтоб его вели «к самому главному французскому генералу». А в штабе дивизии вытащил из сапога записную книжку. В ней было точно указано расположение немецких батарей, складов и штабов, а расстояние вымерено шагами. И еще попросил:
— Завтра в полдень по этому лесу три выстрела дайте. Знак такой. Тогда товарищи переправятся. Говорил я им, а они хоть и большие, да трусы.
Действительно, на следующий день явились восемь беглецов. Ваське французы дали крест. Он изучает французский язык, ест пирожные и мечтает о торжественном возвращении домой. Только одно его смущает, — он тихонько признался мне:
— Мы питерские, — на Охте живем. Тятенька сапожным делом занимается. Сознания у него до удивительности мало. Когда я с Георгием на побывку приехал, он перво-наперво меня выпорол, а потом уже хвастаться пошел. И теперича опасаюсь…
В парижском кафе француз-репортер интервьюирует двух русских, бежавших из плена. Иван Хоботов — простой мужик, из вятских; Геннадий Лукашкин — с претензиями: до войны он служил писарем в Царицыне. Сегодня утром, желая придать себе европейский облик, он решил купить пенснэ. Зрение — великолепное, и в магазине ему предложили монокль. Лукашкин обиделся:
— Я и за целый заплатите могу…
На его коротком круглом носу пенснэ никак не держится. Лукашкин надевает его в особенно торжественные минуты и, вежливо улыбаясь, говорит:
— Культура…
— Давно мы бежать задумали. Французы с нами находились, так я от них допытался, что здесь фронт недалече. Ну, а Иван — все свое: «Мы лучше к нашим». Известное дело — человек без просвещения: прямо из Кобленца в Вятку захотел. Неделю шли мы. Ночью идем, а днем прячемся. Благополучно через немецкие позиции перебрались. Потом бегом — и к французам. Спрыгнули, а там, прости господи, черные. Не знал я тогда, что у французов свои арапы имеются, струсил. А Иван — тот крестится, говорит: «Прощай, Геннадий!» Чуть они нас не прикололи. Бог спас — белый с ними. Я к нему: «Рус, рус». А все от книжного недополучения…
Француз хвастается Парижем. В Лукашкине подымается патриотизм.
— Сколько автомобилей здесь!
— У нас в Царицыне купец-любитель верблюдов завел и бега верблюжьи устраивает.
На верблюжьи бега француз ничем ответить не может. Он спрашивает:
— Почему они решились на такой отважный поступок?
Здесь Хоботов, все время молчавший, говорит:
— Да как это — «почему»? Домой захотелось…
Марсель встретил русские бригады с музыкой и цветами. Солдаты молодцевато шагали и пели. Они не могли никому рассказать о своем страшном пути…