Лиходолье
Шрифт:
Я с трудом разлепила онемевшие будто от холода губы. Язык едва ворочался во рту, слова с трудом формировались из невнятного, отрывистого шипения.
– Хочу научиться видеть сквозь тьму и неведомое… чтобы уметь снимать материнские проклятия.
– Сквозь тьму и неведомое… – Морея, как мне показалось, довольно прищелкнула языком и еле слышно рассмеялась. – Хорошая просьба, золотое дитя. Твои потомки, когда увидят свет, смогут не только достойно поддерживать Равновесие, но и исправят наконец-то ошибки своих предков.
Она встала с кресла, я услышала, как скрипнула
– Мыдадим тебе то, что ты просишь, золотое дитя. Но взамен ты отправишься в путешествие.
Меж сомкнутых век будто бы вошли раскаленные иглы. Я тихонько завыла, зашипела от нестерпимой боли, но не смогла шевельнуть даже пальцем, чтобы стряхнуть со своего лица чужие, ставшие тяжелыми и ледяными руки.
– Когда ты снимешь проклятие с человека, обернись через левое плечо – и увидишь, куда будет лежать твой дальнейший путь. Ты не ошибешься, ты сразу поймешь, где именно тебе нужно будет восстановить Равновесие этого хрупкого, почти расколовшегося надвое и почти разрушенного изнутри мира.
Голос Мореи стал громче, он ввинчивался в уши раскатами грома, пробиваясь даже сквозь ошеломляющую боль, и каждое произнесенное ею слово будто бы выжигалось раскаленным железом в моей памяти. Мне казалось, что у меня больше нет глаз – только две черные пустые дыры на лице, пульсирующие жгучей болью, в которых неохотно проворачивалось узкое ржавое лезвие…
– Ты можешь не уходить из города сразу – у тебя будет время, чтобы подготовиться. Но как только ты поймешь, что не можешь больше оставаться в Огнеце, как только выйдешь за городские стены, тебе придется отправиться в дорогу и сделать то, что должно. Это – цена твоей просьбы.
Яркая вспышка – и боль превратилась в удовольствие, в экстаз, прокатившийся огненным клубком по всему телу. Я хрипло застонала и почувствовала, что лежу на полу и щеку не слишком приятно колет разноцветный шерстяной коврик с вытертой бахромой. Холодные руки больше не касались моего лица, а тело казалось вялым и непослушным, как после смены облика. Я глубоко вздохнула и попыталась открыть глаза – и сразу же зажмурилась, увидев лишь круговорот цветных пятен в нестерпимо ярком свете.
Руки Мореи подхватили меня под мышки и легко, будто перышко, подняли и поставили на ноги. Негромкий, чуть надтреснутый старческий голос раздался у меня над ухом:
– Иди, золотое дитя. Только не оглядывайся на меня. Увидишь больше, чем сумеешь воспринять, и ничем хорошим это для тебя не закончится. Иди к своему человеку, теперь ты поймешь, как отделить от него тьму. Только знай, что долго ты ее в своих руках не удержишь, тебе придется отдать эту смертоносную тень кому-нибудь еще. Врагу или другу, который согласится принять ее по доброй воле или по принуждению. До рассвета она вас не тронет, а уж потом справляйтесь, как знаете.
Морея подтолкнула меня в спину, и я пошла вперед на нетвердых, негнущихся ногах, слепо шаря вытянутыми перед
– Мия? – удивленный, неуверенный голос, принадлежавший дудочнику. Будто бы он смотрел на меня – и не понимал, что произошло. – Что с твоими глазами?
Я покачнулась, и сразу же меня подхватили надежные, сильные руки харлекина. Пальцы Искры скользнули по моим щекам, приподняли мое лицо за подбородок, поворачивая из стороны в сторону.
– Что эта старая ведьма с тобой сделала?! – Низкий, короткий рык, который уже не мог принадлежать человеку.
Открыть глаза я смогла не сразу, было ощущение, что они залиты чем-то клейким, липким, чуть солоноватым. Комната на мгновение качнулась перед глазами, а потом все предметы вокруг стали зыбкими, нереальными и чуть прозрачными – как будто они были нарисованы красками на стекле, сквозь которое едва-едва пробивался солнечный свет. Настоящими выглядели только Искра и Викториан, яркие, плотные, окруженные разноцветными ореолами. Я опустила взгляд ниже и впервые смогла разглядеть сквозь просветлевшую туманную дымку, окутавшую запястье дудочника, небольшую метку. Как место, куда пророс корешок наведенного проклятия. Казалось, выдерни этот корешок – и вся эта тьма, вся эта неестественная дрянь, притягивающая нежить, останется у тебя в руках, как выполотый сорняк.
– Она научила меня видеть сквозь тьму и неведомое, – пробормотала я, проводя ладонью по лицу и отнимая пальцы, перемазанные чем-то алым.
– Да, и заодно заставила тебя плакать кровью, – зло выплюнул Искра, рывком прижимая меня к себе, обнимая так крепко, что казалось – еще немного, и захрустят кости. Я обняла харлекина за пояс, но обратилась к змеелову:
– Я теперь знаю, как тебя освободить. Но тебе может не понравиться.
– Что, неужто еще больше, чем сейчас? – усмехнулся тот, но быстро посерьезнел, осознав, что это не шутка. – Пояснишь?
– Непременно. – Я принялась вытирать лицо рукавом, но, судя по тому, как ткань прилипала к коже, умыться было все-таки необходимо. – Вот только не здесь. Морея обещала, что до рассвета нас никто не тронет, значит, есть время немного отдохнуть и подумать, как быть дальше.
– Как скажешь, Мия. – Музыкант первым подошел к двери и широко распахнул ее, напоследок поклонившись пустой комнате и вежливо поблагодарив хозяйку дома за гостеприимство.
Мы вышли из дома, и дверь бесшумно закрылась за нашими спинами.
– Выглядишь ты просто жутко, – вздохнул Искра, не снимая руки с моего плеча. – И когда только бабка Морея успела тебя чему-то научить? Ты ж вроде только заглянула за эту шторку – и почти сразу оттуда вышла, уже с потеками крови на лице.
– Почти сразу? – усомнилась я. – Мне показалось, что я пробыла там несколько дольше.
– Секунд десять, если быть точным, – серьезно ответил Вик, настороженно оглядываясь по сторонам. – Хоть что это была за женщина? Еще одна «зрячая» или очередной монстр?