Лидия
Шрифт:
Министр ответил не сразу. Он вздохнул и на секунду закрыл глаза. Мы с Виктором переглянулись.
— Мы ответим за совершенные ошибки, — сказал министр. — В течение ближайших дней нами будет сделано несколько заявлений, однако это не является целью настоящей конференции. Что касается новых систем защиты, то в них ошибок быть не может. К тому же мы усиливаем патрули — в ближайшее время более десяти крейсеров начнут курсировать по стандартным маршрутам грузовых и пассажирских рейсов. Мы не оставим гражданские корабли без защиты.
— Извините, — крикнул
— Пока я не могу ответить на этот вопрос, — сказал министр. — В ближайшие дни будет проведена новая конференция.
— Но как вы сами оцениваете произошедшее на Венере? Вы думаете, эту трагедию можно было как-то предотвратить? Насколько вообще было необходимо военное вмешательство?
— Военного вмешательства не было, — сказал министр. — Но вмешательство было необходимо. Теперь сепаратисты показали своё истинное лицо. Земля и раньше находилась под угрозой, просто никто не задумывался об этом. А сейчас мы подготовлены и вооружены — и сделаем всё, чтобы защитить наших граждан.
— Но скажите, министр…
53
По одним каналам утверждали, что сепаратисты собирают для вторжения на Землю огромный флот, по другим — что произошедшее на Венере было тщательно спланированной операцией, а Патроклом намеренно пожертвовали, чтобы прикрыть массированный ядерный удар.
Я отписался от всех новостных программ.
Жизнь моя странно и стремительно изменилась. Несмотря на все уверения наших военных, я по-прежнему ждал, что в небе появятся корабли. Я был как больной, которому объявили, что ему осталось жить лишь несколько дней.
Я стал меньше общаться с Виктором. Я не читал новости. Я больше не ездил на старую квартиру, где умерла мать. У меня была Лида, и мне казалось — нет, я был уверен, — что в те дни она чувствовала себя точно так же, как я. Мы старались ценить то, что у нас было, и почти каждый вечер после занятий проводили вместе.
В институте объявили негласный запрет на любые спекуляции о трагедии на Венере. Преподаватели на лекциях больше не спешили радовать нас своими глубокомысленными теориями, в соцветии почти никто не писал о войне, и даже Соколовский стал, как в прежние времена, придерживаться программы курса.
Лишь однажды он позволил себе отвлечься.
— Нам всем сейчас нелегко, — сказал он в начале лекции о колонизации Венеры. — И я понимаю, что мой предмет в виду недавних событий привлекает немало внимания. У меня не было раньше возможности сказать вам об этом, но сегодня я отниму несколько минут от нашей лекции…
Соколовский встал перед учительским столом, вытянувшись и расправив плечи, глядя невидящим взглядом куда-то вдаль — прямо как министр обороны на той пресс-конференции, запись которой разлетелась по всей сети.
— Я очень рад, — продолжал Соколовский, — что последнее время в соцветии стало появляться меньше слухов и… провокаций, но иногда мне всё-таки приходится читать такие вещи от своих же собственных студентов, что мне становится
Я сидел рядом с Лидой — на последнем ряду в поточной, — и она невольно потянулась к суазору, желая, наверное, проверить, что же так расстроило старика.
— Произошедшее на Венере, — говорил Соколовский, — это трагедия невиданного до сих пор масштаба. Жители Венеры — это не наши враги, это не противник, — Соколовский с видимым отвращением выговорил последнее слово, — это наши сограждане, такие же люди, как мы. Я уже не говорю о том, что почти два миллиона человек на Венере — граждане Земли, чьи-то родственники, жёны, мужья или дети, которые уже никогда не смогут вернуться домой.
Лида нервно теребила край экрана суазора, но не решалась открыть соцветие.
— В связи с этим, — Соколовский повернулся к аудитории спиной, как подсудимый, который не хочет слушать выносимый ему приговор, — становится так… жутко, когда понимаешь, что некоторые из вас верят в эти чудовищные провокации, всерьёз считают, что правительство санкционировало ядерный удар по планете, где живёт полмиллиарда человек.
Соколовский окинул взглядом затихших студентов и сложил, как при молитве, руки.
— Это просто неприемлемо, — говорил он. — Это ставит под сомнение всё, что мы когда-либо…
Лида качнула головой и, наконец, открыла свой суазор.
Она коснулась экрана пальцами, быстро пролистала какие-то сообщения и — замерла. Рука её застыла над суазором, а глаза испуганно расширились.
После занятий Лида была неразговорчива.
Она отказалась сходить со мной в кафе, сославшись на какие-то дела, но я всё равно вызвался проводить её домой. Мы молча дошли до станции, дождались поезда и всё так же молчали, сидя рядом в летящей над городом электричке. Я хотел спросить, что её так заботит, но сам боялся услышать ответ.
— Не стоило тебе со мной ехать, — сказала Лида, когда мы выходили на её остановке. — Возвращаться будешь в самый час пик.
— Это неважно, — сказал я.
— Я правда не могу сегодня. Встретимся завтра. Хочешь, можем сходить в этот твой любимый космический театр, хотя мы, наверное, там уже все программы пересмотрели.
— Мне казалось, он твой любимый, — сказал я.
Мы спустились с эстакады и остановились у пешеходного перехода. Горел красный. Я вдруг вспомнил, как бежал по этой улице с букетом цветов, будучи уверенным в том, что у нас остались лишь последние секунды до того, как всю планету накроет облако огня.
Я посмотрел на небо. Было ещё солнечно, но над городом сгущались низкие кучевые облака. Вечером обещали дождь.
— Что-то не так? — спросил я.
Лида покачала головой.
— Нет, — сказала она, — всё так. Я просто подумала…
— О том, о чём ты стараешься не думать? — спросил я.
— Да.
Загорелся зелёный, и мы зашагали через перекрёсток, подгоняемые командным голосом светофора.
— Думай, не думай, а ничего не изменится, — сказала Лида. — Ты вот сам думал…