Лицо бездны
Шрифт:
– Кто - ясно кто, Советы, - сказала Виктория.
– Предположим, но есть еще родная партия, не забывайте. И Политбюро. Если лопнула труба отопления - взыщем с домоуправа?
– Ничего вы с него не взыщете, - засмеялся Максим.
– Ясно, при беспорядке - не найдешь виновных, но предположим, что нашли, установили - и взыщем. За трубу, не больше! А если вложили не тысячи рублей, а миллиарды в дурной проект - кто должен ответить? Тот, кто на самом верху. Да, Политбюро. Будьте добры, ребята, вы - утверждали, заплатите часть убытков наличными. Не только морально, а живым, так сказать, рублем-с. В следующий раз эти ребята еще подумают, прежде чем крикнуть "вперед!" А пока - все кричим: был застой, коррупция, присвоены миллионы,
– Ну, мы не знаем, как там было, я считаю, самое лучшее, наводить порядки у себя на рабочем месте.
– Честь и хвала твоим воспитателям, дорогой!
– хмыкнул стармех.
– Они семь десятков лет приучают нас смотреть в первую очередь - на себя. Перестройку - с себя. Воровство? Не показывай на воров, начинай с себя, т. е. не воруй. А я и так честный, что толку? У нас тоже в родном министерстве - дела идут, контора пишет, а чуть что спросишь - учат: начинай с себя. Мне боцман рассказал с "Писателя". В Канаде посмотрел у него сюрвейер из первого трюма в корму просматривается до машинного отделения, потому как все переборки насквозь проржавели. "Смертники вы, русские!" А боцман еще и в пузырь полез, мол мы, русские, не то видали! Во мы какие! Зарплата - самая низкая в мире. Придешь за границу - стыдно, за наши гроши на автобус не сядешь, а какие-нибудь филиппинцы - на такси разъезжают. Да что в конце-концов, неужели мы, Россия, только того и заработали, что быть козочками на веревочке? Так что если я и Квазимодо, то каблуками щелкать больше не хочу, как это было при любимом "отце народов".
– И, прокаркав это, стармех скрылся за откидной спинкой кресла.
Он сидел в первом ряду салона "Икаруса", Виктория и Максим - за ним, во втором. Икарус бежал из Приморска в Южный, до Нового года оставалось двое суток, до выхода Максима в рейс - десять часов. Разговор был обычный, дорожный. И знакомство - дорожное, необязывающее, оттого, наверное, и разошелся старик. А Максим с ним не спорил. Максим наслаждался жизнью. Он уже осознал, что не жил на свете до той минуты, пока не сел на этот автобус и не увидел из окна Викторию...
Максим очнулся от боли в ягодице. Стальной угольник продавил невеликие запасы его плоти до самой кости и нога занемела. С усилием разогнувшись, Максим поднялся и принялся кое-как разминаться. Растер ногу ладонями, покрутил головой. Хрустнули позвонки, в левом, ушибленном виске больно запульсировала кровь.
Максим снова присел, куда же деться в темноте! Погладил осторожно вспухшую, горячую кожу на виске. Ничего, Максимка, до свадьбы заживет, успокаивал, бывало, дед.
– Глянь, что мне фриц учудил - заросло, как на собаке.
Максим как наяву представил комковатый, сизо-багровый шрам, перехвативший дедушкину шею, навсегда склоненную седую голову, добрую, хоть и перекошенную улыбку. Не шибко хорошо заросли дедушкины раны, умер он не так уж и старым, жить бы да жить, плакала мама. Эх, дед, дед, досталось вам в жизни!
В сорок четвертом драпали фрицы из Белоруссии. Фронт приблизился к деревушке Луница у Березины, где жила дедушкина семья. Откатываясь к проклятой своей берлоге, жгли фашисты с великого зла белорусские села, угоняли оставшийся скот. Запылали хаты и в Лунице, попрятались жители в погреба, фашисты истребляли все, что на виду.
Дед с бабкой, тремя дочерьми (старшая нянькалась с новорожденным младенцем Тимкой) укрывались в погребе у хаты. Услышала бабка, что трещит наверху огонь; принялась зудить:
– Пятрок, слышь, хата пластает, ходи туды, хоть бы добро якое спас!
Послушался дед, приоткрыл крышку погреба - и обомлел, упершись взглядом в немецкие сапоги. Стоял фриц, расставив ноги, наблюдал за улицей, время от
Сделал фашист свое дело - и в погреб более не глянул, знал силу своей гранаты, да и торопился - через час в Луницу ворвались наши танки.
Первой очнулась бабка, выбралась из погреба, замахала руками красноармейцам. Те крикнули санитаров, понесли деда с дочками в медсанбат. Выписывался дед из госпиталя, врач руками развел:
– Ну, старик, сам не верю, что тебя подняли; живи теперь во второй раз!
– Живы будем, не помрем!
– пообещал дед.
– Точно. Живы будем - не помрем, - сказал Максим, обнимая и растирая себя руками. Включил фонарик, повел лучом - и охнул: борта, днище, детали набора обросли толстой, в три пальца "шубой" сверкающего инея.
– Могила!
– Он зашелся в кашле. Фонарик трясся, прижатый к груди, желтое пятно, меняя форму, скакало, выхватывая из темноты лоснящиеся льдом поверхности механизмов, кабельной трассы, переплетенье трубопроводов. "Ну почему мне, мне это досталось!
– билась потрясенная мысль. Уж лучше бы сразу. В бою, в дорожной катастрофе, но не так, не так! Мама, мама, что мне делать? Что будет с тобой, когда узнаешь?"
Фонарь погас, а он заходился кашлем, рычал, скрипел зубами, бил голыми кулаками о железо, пока не изнемог.
Встал, попытался успокоиться. Прислушался... Отчетливо различил постукивание в днище и борт! Есть! Кто-то там, наверху еще жив, как и я! Что же я о них-то забыл, ругнул он себя. Подают же мне знак, ждут ответа, проверяют, жив ли. Им тоже надо, чтобы я жил. А не выл здесь, как запертый в камеру позорный наркоман. Стучат! Наверное, тоже греются. Они-то не замерзнут, они же в полушубках на мостике, русский полушубок - не пижонская "аляска", не подведет!
Но голосов почему-то не слышно. Неужели такой толстый металл? Сколько здесь? Миллиметров пятнадцать, не больше. Хотя там ветер, не услышишь. И меня они не услышат, только стук. Ощупью Максим отыскал ключ. Испуганно ухватился за него - ключ сдвинулся на край плиты. Еще бы толчок - и булькнул в темь. Чем тогда буду подавать сигнал? Больше такого не допущу, - пообещал он себе. Включив фонарь, приблизился к заиндевевшему, мохнатому борту, постукал ключом по шпангоуту. Ледяная пыль прыснула холодом, осыпала инеем лицо и плечи.
Сверху ответили: тук-тук-тук! Не звонко бьют, не железом, но настойчиво, неутомимо. Молодцы, ребята, стучите не переставая, стучите изо всех сил, грейтесь, чтобы не застыть в шлюпке. Теперь вы точно знаете, что я здесь, когда придут спасатели, не оставите меня...
Когда они придут?
– снова задал он себе вопрос и сам ответил: скоро. Направил свет на циферблат ручных часов, было около половины третьего. Уже прошло и время обеда, а я не хочу ни есть, ни пить. Это хорошо. Но если и появится жажда, потерплю, не страшно. День, сутки выдержу, а ждать придется куда как меньше. И время, надо сказать, бежит быстро: чуть прикорнул - и уже обед. Не успею намерзнуться - подойдет какой-нибудь пароход или, еще лучше, спасатель. Еще час - другой работы - и выволокут меня из этого саркофага. Вот будет радость! Эх, ребята, ничего вы не поймете, пока не попадете вот так, на край Бездны, где только расслабься - и гуд бай. Но я продержусь, будьте уверены. Будь уверена, Виктория, хоть твой (бывший твой) мужичок назвал меня "смирным", характера у меня хватит!