Лица
Шрифт:
— Женя! Она ушла!
Волна тошноты подкатила к горлу, и Женя закрыла глаза. Тошнота прошла, но следом накатывал приступ страха.
— Шлюха!
Мама оставила ее, исчезла, словно умерла. Но что было еще хуже, мама оставила ее нарочно.
— Она ничего для меня не передавала?
— Ты о чем? — сурово спросил отец.
— Не знаю. Записку… письмо? Что-нибудь? — умоляла Женя.
— Нет, — коротко бросил он. — Ничего, — и посмотрел в испуганное лицо дочери, на секунду поймал ее взгляд и повторил: — Ничего.
Женя
2
После того как жена ушла от Георгия, он стал каждый день начинать с водки. По вечерам он уходил из дома и возвращался пьяный и мрачный. Иногда его жалостливые причитания будили детей, и те пробирались на кухню: посмотреть, как отец сгорбившись сидит за столом, сжимая похожими на корни пастернака пальцами бутылку водки. По блестящим клочкам омертвевшей кожи катились слезы и терялись в щетине там, где она еще росла на сохранившейся плоти.
Если он замечал, что дети подглядывают за ним, начинал ругаться и сыпать проклятиями, и они убегали. Он обвинял их в том, что они украли у него любовь своей матери или наоборот, были настолько несносны, что ей пришлось уйти.
Дмитрий и Женя, крепко взявшись за руки, слушали из своего нового укрытия, как отец набрасывался на жену, на немцев, на блокаду, снова на жену и на безмерный холод зимней Ладоги. Они видели, как долгие минуты он просто всхлипывал, а потом принимался снова и снова повторять прерывающимся голосом:
— О, мое лицо, о, это лицо!
Женя понимала, что мать оставила их из-за этого лица. Уродство отца разбило их семью.
Но в этом не было логики: ведь он всегда выглядел так, почему же мать ушла только теперь?
Кроме того, изъяны свидетельствовали о храбрости отца, делали его героем. Из-за того, что случилось с ним на войне, они жили в этой большой квартире, казавшейся дворцом по сравнению с жилищем большинства Жениных одноклассниц. Из-за того, что там случилось, Георгий Сареев занимал важный государственный пост, хотя и работал дома: с таким лицом ему невозможно было работать на людях.
Теперь он выходил по ночам, под покровом темноты, и всегда один, а днем запирался в кабинете, и в его комнате воцарялось молчание.
Как-то в конце февраля Дмитрий и Женя возвратились к себе наверх после того, как больше часа наблюдали за отцом. На половине Дмитрия Женя забралась к брату в кровать, как раньше, когда они были маленькими, и спросила:
— А в папе правда два человека?
— Больше, — ответил Дмитрий. — Много людей.
— Я не то имею в виду. Две стороны: хорошая и плохая, добрая и злая?
— Просто пьяная и не очень, — резко ответил Дмитрий.
Услышав
— А папа плохой или хороший?
— Что это такое ты говоришь? — Катя попятилась и быстро перекрестилась. — Он твой отец.
— Я знаю! — нетерпеливо воскликнула Женя. Теперь, когда она почти выросла, с Катей стало говорить совершенно безнадежно, — слова казались такими примитивными! Но тетушка любила Женю с детских лет.
Из-за Бога, решила Женя. Катя была православной и по-настоящему верила, а Женя — советской девочкой. Ее учили, что религия — это опиум для народа, затуманивавший (до Ленина) людям мозги. С тех пор людям указали пути веры в человека, прогресс, конечную цель — коммунизм.
— Спи, козочка, — прошептала Катя.
— А мама, — не унималась Женя, — она плохая или хорошая?
И услышала, как Катя с шумом перевела дыхание:
— Твоя мать была красивой женщиной и сильно тебя любила, — и быстро вышла из комнаты, оставив Женю размышлять над тем, что означало прошедшее время — не умерла ли уже ее мать?
Пролежав несколько минут в темноте, Женя почувствовала, что не в силах больше выносить сверлящий ее мозг вопрос и, стараясь не шуметь, снова прокралась на половину брата.
Должно быть, он спал, лежа на спине. Когда она потянула одеяло, он повернулся на правый бок, чтобы дать ей место и в полудреме почти бессознательно некрепко ее обнял.
— Где наша мать? — настойчиво прошептала Женя. — Куда она уехала? Где она?
Секунду он не отвечал и его объятия ослабли.
— В каком-нибудь хорошем месте, — в его голосе уже не было и намека на сон.
— Она… — Женя не могла заставить себя выговорить то, что хотела и вместо этого спросила. — С ней все в порядке?
Брат снова помедлил:
— Не знаю.
Женя была сбита с толку. Более того — напугана. Дмитрий близок к матери, гораздо ближе, чем она. Старший брат, он должен знать все.
— Почему она не оставила записки?
— Не знаю, — в его ответе Женя почувствовала нетерпение.
— А ты не уйдешь?
Брат не ответил.
Женя села на кровати и включила свет.
— Ты не сможешь! Никогда!
Дмитрий слабо улыбнулся:
— Хорошо. Успокойся.
— А как ты думаешь, она вернется?
Он тяжело вздохнул и отвернулся от сестры. Больше он не проронил ни слова, и вскоре она встала.
Остаток ночи она не спала. Молчание Дмитрия, его холодность были хуже всего. Или, быть может, он был ее последней надеждой, последним якорем, а теперь и он ускользал от нее. Третья потеря оказалась самой тяжелой. В темноте комнаты Женя с открытыми глазами чувствовала, что подошла к пределу мира и вот-вот низвергнется в вечную ночь.