Лица
Шрифт:
— Мы даже не были друзьями. Дмитрий меня так и не простил за то, что я сделал с его матерью, — Георгий пронзительно посмотрел на Жени. — Это я услал ее туда.
Жени выдержала его взгляд.
— Я знаю. Она мне говорила.
— Я рад, что она тебе сказала. Ненависть свела меня с ума, и я был с ней жесток.
— Но она мне сказала, что ты пожертвовал своей жизнью, чтобы спасти ее.
— Она так сказала?
— Да. Что ты принял наказание за преступления, которые не совершал, чтобы ей разрешили эмигрировать.
Георгий заплакал.
— Это
Он не мог говорить, но кивнул головой.
— Она тебя простила, — прошептала Жени. — За все, что случилось в прошлом.
Несколько минут Георгий еще тихонько всхлипывал, потом достал из кармана большой белый платок и вытер глаза.
— А ты, Жени? Ты меня простила?
— Девочкой я обвиняла во всем ее. Во всем, что случилось после ее ухода. Я осуждала ее за то, что она сбежала с актером, что оставила семью. Считала ее плохой, а тебя хорошим.
— Хорошим? Меня?
— Когда я подросла, — продолжала Жени с трудом, — я постаралась вовсе выкинуть ее из головы. Старалась о ней не думать. Но когда мой брак сломался, я почувствовала себя совершенно одинокой, сомневалась во всем. Я поехала в Израиль, чтобы снова ее найти, и поняла, что моя мать — женщина героической доброты, — она перевела дыхание. — Я так и не сказала ей… Не сказала, что люблю ее. Она умерла у меня на руках. Было слишком поздно.
— Она бы тебя простила, — Георгий обнял дочь.
Жени кивнула:
— А я прощаю ее. Она этого хотела.
Она подвинула стул ближе к отцу, и они сидели, взявшись за руки, и оплакивали разбитую Наташину любовь.
Успокоившись, Жени начала рассказывать о цели своей жизни, как она впервые узнала в Аш-Виллмотте о пластической Хирургии.
— Тогда я уже знала, что стану хирургом. Я провела лето с убогим от рождения ребенком и думала о тебе. Во время учебы в медицинской школе и все годы практики — восемь лет — я думала о тебе. Я мечтала одержать верх надо льдом.
— Льдом? Ладожским? Но когда это случилось, ты еще не родилась.
— Я родилась в этом. И это сделало меня такой, какая я есть.
Он удивленно посмотрел на нее:
— Никогда бы не подумал… Моя дочь… И у тебя до сих пор сохранилась эта мечта?
— Да.
— Ну, тогда я твой.
— Ты хочешь, чтобы я сделала операцию? — выдохнула Жени.
— Да. Дам тебе хоть это, — пробормотал он и добавил. — Я так мало тебе дал.
Через десять дней, без пятнадцати семь, на утро операции Жени в последний раз рассматривала четкие снимки реконструирующей компьютерной системы. Компьютер был их последним приобретением, современным средством диагностической технологии, дающим возможность наиболее точного промера ущербов. Он давал послойные изображения, закодированные в цифровой системе, и позволял планировать операцию на различных ее стадиях. В конце концов получалось трехмерное изображение
Систему установили в здании Боннера, в той комнате, где когда-то лежала Чарли, а потом Элиот Хантер: историческая комната. Руки Жени дрожали. Она волновалась и перед операцией Чарли, но сейчас несравнимо сильнее.
Она изучала Снимки, стараясь понять, что могло пойти не так, как надо, во время операции, то, что не предусмотришь заранее, пока не сделаешь разрез. Сейчас она не нашла ничего, никаких возможных погрешностей.
Она отвернулась от сканера и взглянула на часы: семь. Теперь каждую секунду сестра может дать демерол, чтобы в полузабытьи везти пациента в операционную.
Вдруг Жени потеряла всякую уверенность. Вот сейчас она должна идти к нему. Она вскочила и бросилась из компьютерного кабинета к Георгию. Сестра уже готовила шприц.
— Оставьте нас на секунду, — попросила Жени. — Я хочу поговорить с отцом наедине.
Сестра растерянно посмотрела на нее, но повиновалась и вышла, неся перед собой шприц вверх иглой.
Георгий приподнялся на подушках:
— Женечка, что ты здесь делаешь? Я думал, мы увидимся теперь только после…
Жени пододвинула стул к кровати:
— Ты говорил, что приехал в Америку только потому, что я этого хотела. Это правда?
— Правда. Но почему ты…
— Это очень важно. Чрезвычайно. Скажи, почему ты согласился на операцию?
— Для тебя.
— Но разве ты сам не хочешь избавиться от увечья? — у Жени перехватило дыхание. — Разве это не для тебя?
— Я сохранил свое лицо таким, чтобы каждый, кто его видит, вспоминал, что фашисты сделали с нами — с нашей страной, с нашим народом. Когда после войны мне предложили пластическую операцию, я отказался из гордости. Но я знал, что мое лицо заставит меня прятаться от людей.
— Но все это в прошлом! — возразила Жени. — Ты мне рассказывал, как изменился с годами.
Георгий продолжал, как будто она ничего и не сказала.
— Когда я вернулся, я уже не был мужчиной и я заставлял Наташу страдать. Она была красива, желанна. А я ее ненавидел, потому что был страшен и был неспособен ее любить. Я превратился в собственные раны. Понимаешь? Искалечена была душа.
Жени кивнула:
— Но ты говорил, что в ссылке о многом передумал.
— Да. Я понял, что я наделал и кем стал.
— Почему же ты сейчас не хочешь операции?
— Я хочу, Женя. Ради тебя. Согласен нести на своем лице знаки собственной жестокости. Помнить нужно теперь мне одному, а не другим. Я не должен забывать свою чудовищность.
Жени взяла его за руку:
— Ты за все заплатил. Твое наказание длилось слишком долго.
— Недостаточно. Я хотел нести его до смерти, — он сжал ее ладонь и попытался улыбнуться. — Но что я хочу, теперь не имеет значения. Мне надо дать тебе, что ты желала всю жизнь.