Лица
Шрифт:
Дмитрий работал в московском Институте механики твердого тела. Он по-прежнему отказывался вступить в КПСС, но его статьи признавались блестящими, и власти благодушно закрывали на него глаза. Его работы публиковались под фамилией какого-то «признанного» физика, но коллеги знали их истинного автора. Дмитрию не разрешалось выезжать за пределы страны, но во всем остальном его терпели и из-за его трудов прощали диссидентство. Жена его, Вера Ивановна, была инженером-химиком. У них родилось двое детей — оба мальчики.
Вера Ивановна! Жени была поражена. Игривая женственная Вера, с ее засушенными цветами, была теперь инженером-химиком
— С твоим отцом, кажется, тоже все в порядке. Его реабилитировали. Он не герой, но больше уже и не враг. Он ветеран войны, получает небольшую пенсию и преподает историю СССР пионерам.
«Неужели дети по-прежнему видят в нем чудовище? — спрашивала себя Жени. — Или отца «реабилитировали» и в физическом плане?
— Могу я ему написать? Им обоим? — спросила она у Пела.
— Попробуй. Перешли письмо мне, а я попытаюсь что-нибудь организовать через своего знакомого из ТАССа.
— Спасибо, Пел. Ты настоящий друг.
— Не за что. Просто поспрашивал о своей бывшей родне.
Только повесив трубку, Жени сообразила, что ничего не узнала о самом Пеле — так ее поразили новости.
Она написала коротенькие письма — одно отцу, другое Дмитрию и Вере и переслала Пелу с запиской, в которой благодарила его и говорила, как рада была получить от него весточку, и выражала надежду на общение в будущем.
Он позвонил снова, и с тех пор они говорили довольно регулярно. Пел рассказал, что все больше и больше увлекается политикой, сворачивая с дорожки отца и устремляясь по стопам дяди.
— Дядю Генри, после того как он покинул губернаторское кресло, назначили федеральным судьей, — сообщил он. — Он по-прежнему в суде и втайне демократ, хотя никогда в этом не признается. Но я подозреваю, что Уотергейтская заваруха ссадила его со спины слона [11] и вернула в лоно семьи. И я слышал, с каким пренебрежением он высказывался об актеришках, старающихся править миром.
11
Символ Республиканской партии.
Жени улыбнулась:
— Ты метишь в губернаторы?
— Довольно с меня и сенатора. На будущий год буду баллотироваться от Нью-Йорка.
— Ты пройдешь, — у Жени в этом не было никакого сомнения. — Политика — это твое поприще, — она подумала, что его приход на политическую сцену будет подобен возникновению нового Кеннеди.
— Я рад, что ты тоже так счастлива, — ответил Пел. — Это для меня важно.
С тех пор, как бы ни был занят Пел и где бы он ни находился, он не реже двух раз в месяц звонил Жени. О ее семье у него больше не было новостей, но он рассказал, что его мать и бабушка по-прежнему живут вместе. Они чувствуют себя прилично, хотя Роза отпраздновала свое девяностолетие и стала жаловаться на артрит. Мег увлеклась работой в оранжерее матери, где пытается выращивать недорогие растения с высоким содержанием протеина.
Он говорил, как идет его избирательная кампания, шутил, и Жени вспоминала
— Но я так и не смог найти женщины, способной занять твое место, — признался он. — Ты, Жени, заставила меня отвернуться ото всех.
— Извини, — пробормотала она. — Я не хотела.
Жени ждала звонков Пела. Она по-прежнему тяжело переживала смерть Макса и радовалась возвращению старых друзей. Поговорив с Пелом и Чарли по телефону, она не чувствовала себя такой одинокой.
Она уже перестала надеяться получить ответ из Советского Союза, когда в декабре пришло письмо от отца.
Сначала она не решалась к нему прикоснуться. Потом осторожно распечатала конверт кухонным ножом и медленно вытащила единственный листок. Почерк был ровный, аккуратный, буквы кириллицы разбегались по желтоватой бумаге. «Дорогая Женя!»,прочитала она и села за кухонный стол, обхватив руками голову.
«Твое письмо доставило мне величайшую радость, но и величайшую боль. Я вспомнил то время, когда ты была маленькой».
Наташа рассказывала, что его записки читались как стихотворения, что они были безграмотны и что Георгий не мог докончить ни одного предложения. Но Жени отец никогда раньше не писал и не с чем было сравнить его теперешнее письмо.
«Я думаю о нашей разлуке. Вопросов много. Но ответов нет. Одна боль.
Жив ли еще Бернард Мерритт? Считаешь ли ты его своим отцом?
Твой образ не стерся в моей голове, но глаза стали старыми. У меня нет больше желания, как перед смертью увидеться с тобой. Но этого не будет. Мы разлучены на всю жизнь, красавица моя. Обнимающий и любящий тебя отец.
Г.М.С.»
Жени поднялась, приготовила чай и села перечитывать письмо снова. Голос отца дошел до нее через двадцать четыре года разлуки. Ответов нет. Одна боль.
Она чувствовала то же самое.
Мы разлучены на всю жизнь. Но почему? Неужели она не сможет устроить, чтобы его выпустили из СССР? Или не сможет приехать навестить его сама?
— Я выясню, — пообещал Пел, позвонив через несколько часов. — Твой приезд туда может быть даже сейчас для него опасным. А сюда он, может быть, не захочет эмигрировать, или знает, что ему не разрешат. Пожалуйста, ничего не предпринимай сама, пока мы не убедимся в его безопасности.
Жени согласилась. Меньше чем через неделю она получила другое письмо — от Дмитрия. Это было длинное: пять отпечатанных с одной стороны на машинке листов бумаги и фотографии. Вера была по-прежнему привлекательной и женственной, в платье цветами, лицо обрамляли мягкие вьющиеся волосы. Она выглядела счастливой и гордой, положив руки на плечи сыновей: девятилетнему Васе и семилетнему Мише. Сзади стоял их отец и смотрел на что-то вдали.
Как и раньше, подумала Жени: в самом кругу семьи, но как будто посторонний. Василий был сильно на него похож — такой же честный взгляд, продолговатое лицо и прямая осанка под ладонью матери. Он сам обнимал Веру за талию. А младший, с удивлением отметила Жени, больше походил на мать: лицо шире, чем у брата, пухлые губы, полные щеки, взгляд казался полусонным.