Либертанго
Шрифт:
Макс подкинул в костер пару сучьев.
– Ну, смотри: вот я. У меня всё есть. Вообще всё. – Макс сделал жест, указав на себя, вокруг себя и куда-то в направлении города. – Но в этом нет никакого смысла. Никакого. Моя жизнь… Она ходит по кругу и никуда не ведет. День сурка.
– Допустим. Дальше?
– Я разлагаюсь и гнию заживо, думаю о самоубийстве… Но я чувствую, знаю, я уже почти вспомнил, что можно жить иначе, со смыслом.
– Ну и?..
– Нужно что-то решать.
– И чего тянешь?
– Я
– Ты знаешь. – Черепаха хмыкнула, словно раздумывая. – Ладно, Ч-Чернышевский, так и быть – подскажу. Только тогда уж внемли и не прерывай. А паче – взвидь и виждь.
В костре что-то стрельнуло и рассыпалось искрами, а Черепаха затянула монотонным речитативом:
Будет черепицей крыт зеленый дом.
Будет Кустурица и Брегович в нём.
Будет Дэвид Боуи про майора петь.
Будет по субботам в дверь стучаться Смерть.
И тогда по лужам пришлепает Тарзан.
Из сумы достанет маленький казан.
(В казане под крышкой булькает, кипя.)
«Это зелье, – скажет, – друже, для тебя.
С этим зельем Рокки Драгу победил.
Мафию обставил Данди-Крокодил.
Карлос Кастанеда – тот нагвалем стал.
До чего же, морда, ты меня достал!»
– Когда это я тебя достал? – возмутился Макс.
– Да не меня. Себя! Себя самого ты уже достал.
– Но к чему это всё?
– Ты бы, наверное, хотел услышать что-нибудь попроще, вроде «не грусти»? Но ты ведь не индеец племени яки. Ты же ашкеназский еврей, твою-то мать! Представитель самого развитого этноса на Земле. Пора уже начинать соображать, читать между строк. Я вот не спрашиваю у тебя, при чём здесь день сурка. Хотя в кино уже сто лет не была. Буквально. – Черепаха подмигнула. – Что ж, для особо туповатых, поясню: Черепица – это я и есть, так меня ласково кличут. По крышам мастерица: ремонтирую, у кого прохудилась, на место водворяю, коли ветром снесло. Кому крышу для своего кровного, али паче вековечного дома ставить – снова ко мне.
– Крышу снесет – ясно. А про стук в дверь?
– Этот зов не по моей части. Но для тебя наступает время цыган: пора выбираться из подполья, воплощать аризонские сны, становиться сталкером, выходить в открытый космос. А там, когда жизнь твоя побулькает да покипит, и состоится встреча.
– Со Смертью?
– Хоть что-то скумекал. – Черепаха покивала головой. – Но торопиться не след: тебе еще
Черепаха рванула с места и в мгновение исчезла за краем обрыва. Макс ждал, что раздастся шлепок, но было тихо. Лишь сучья потрескивали в костре.
Час 8. Ничего не значил
Я на поверхности?!
Голова над водой, кругом вода.
Да, это поверхность.
Дыхание ровное, даже не запыхался.
Как долго я пробыл под водой?..
Внутри тоже вода: в животе словно булыжник лежит…
Рвет водой. Поток! Извержение! Лавина!
Ффу… Полегчало.
Снова рвет! И звуки такие смешные: «блэ-э, блэ-э». Словно школьник изображает блюющего пьяницу: «блэ-э-э!». Умора.
Смеяться способен?! Однако ситуация аховая. Застрял между мирами: ни туда, ни сюда.
Где луна? Зашла?! Недавно, вроде, высоко стояла… Сколько же времени прошло?
Кажется, светлеет. Заря? Утро?
То есть я в воде уже часов восемь? По ощущениям – гораздо меньше. И чувствую себя огурцом – прямо как новый.
Рассеянно глядя в монитор, Макс трогал языком обожженное печеной картошкой нёбо. Отслоившаяся и свисающая с нёба кожица скатывалась и обрывалась.
– Осэ хешбон нэфеш (подбиваешь душевный баланс)? – прищурившись на Макса, спросил заглянувший в кабинет Ариэль.
– Заметно? – встревожился Макс и поспешил отшутиться: – Министерство, – он постучал указательным пальцем по лбу, – готовится к расширению штата.
Он чувствовал себя странно: внутренним оком он методично, один за другим ощупывал свои «активы» и не находил точки опоры. Всё прежде важное казалось каким-то… ненастоящим.
Вот, например, эта работа: это же вообще не работа!
Или взять статус – что это за ерунда?! То, кем, по твоему мнению, считают тебя другие? Сущий бред.
Автомобиль – этот краеугольный камень видимого материального благополучия? Даже не камень, а ржавеющая железяка, пускай изящная и в чём-то даже любимая, но – неверная и капризная, требующая неоправданного внимания.
Пресловутая самостоятельность, так называемая «свобода», к которой столько стремился? Где она? На деле – чем дальше, тем больше зависишь от всего на свете: от людей, вещей, денег, мнений…
Ага, деньги! Вот нерушимая твердыня! Деньги, эти… даже не бумажки, а циферки в банковской распечатке, перед которыми ни в коем случае не должен появляться значок «минус» (и который, то и дело появляясь, вгоняет тебя в липкую панику). Вокруг этих самых циферок и крутится вся моя, с позволения сказать, жизнь.