Лгунья

Георгиевская Сусанна Михайловна

Она уронила книгу.

Сева не поднял головы.

Задела стол. Лампа, стоявшая на столе, со стуком грохнулась о стул.

— Кирилл, ты рехнулся? — спросил отец.

— Я с ума сошел, — ответила Кира.

Сева не оглянулся, не сдвинулся с места. Продолжал циклевать пол.

«Он — корова!» — решила Кира, разглядывая красивое, хорошо слепленное, наклоненное к полу лицо студента. «Корова!.. Корова!..» — И вышла из комнаты.

Эх, если б Сева видел, с каким аппетитом Кира хлебала суп и уписывала гречневую кашу с поджаренным луком.

Он

не видел этого… А вдруг он и гитары не слышал и грудного, неожиданно низкого голоса?

Мо-ожешь отнять покой. Можешь махнуть руко-ой…

— До свиданья, Иван Иваныч. До завтра. В половине шестого, так, что ли?

Мо-ожешь отдать долги. Можешь любить други-их, Можешь совсем уйти-и-и…

О ФРЕЙДЕ И О САДИСТАХ

Из соображений практичности потолок в кухне решили окрасить масляной краской. Споткнулись на цветовом решении стен.

— Пижон! — усмехался Зиновьев. — Ведь надоест, надоест… Утомит глаз. Ладно. Ну, а что там слышно новенького, как его… ну на вашем архитектурном фронте?

— Я уже вам говорил про балконную дверь из сплошного стекла?

— Действительно. Говорил… Нет! Для нас не пойдет… Во-первых, мы — север, а не Флорида. А второе — кое-кто задастся вопросом: «А не рехнулся ли, делом, Зиновьев на заграничной почве?» — «Он и до Запада был «с приветом», не замечали?..» Эх-эх… Ну был бы ты, Костырик, хоть со второго курса!.. Мы бы не только мою квартиру — мы бы, может, всю Москву перекомпоновали на новый лад. А так — втянусь… А дальше что? Спросят: «Где твой советчик, товарищ Зиновьев?» — «Где? Очень просто. Выбыл в архитектора…» — «Ребята, а мастер Зиновьев где?» — «А вон там. На своей стремянке. Остался с похлебкой… При бороде!»

…Перед окраской кухонного потолка пол из пластика следовало тщательно застелить.

Явилась Кира, внесла газеты и мешковину.

Была она одета для этого случая следующим образом: узкая юбка, английская мужская рубаха (непрозрачный нейлон), широкая клетчатая жилетка. Жилетку Кира сшила сама. Очень свободная, она скрывала Кирину худобу и сутулость.

— Какая досада, папа, — вздыхая, сказала Кира, расстилая по полу газету… — У меня на сегодня билеты в кино на «Красную бороду», а Зойку из дома не выпускают. Домострой! У ее матери мания преследования… Ее надо отправить к Фрейду. Вчера она побила Зойку по морде… Я бы на Зойкином месте с собой покончила.

— Эко ты, дочка, дешево ценишь жизнь.

— Да. Дешево… Но я завещаю, чтобы меня кремировали, а пепел развеяли над сосновым бором. Запомнил?

— Костырик, слыхал, до чего умна?! Самая

вредная изо всех из моих детей! Ну?! А как же с этим… с «Зеленою бородой»? — подмигнул он дочери с высоты стремянки. — Мне, что ли, прикажешь с тобой пойти, а то как бы твоим пеплом не пришлось удобрять леса?

— При чем тут ты? — пожав плечами, ответила дочь. — Я просто делюсь, вот и все!.. Зойку жаль… Потому что Зойкина мать — садистка.

— Зря не побьют. Это будьте спокойны. Небось знала, за что побила. Мать! Не чужой человек.

— Папа, ты так говоришь, как будто бы избиваешь нас каждый день.

— Не надо — не бью. Надо будет — так излупцую, как Сидорову козу, — рассеянно и певуче ответил Иван Иванович. — А сеанс-то какой?.. В часу, говорю, котором?

— В девять тридцать.

— Может, Сева пойдет на эту, как его… «Синюю бороду»? Пойдешь, что ли?

— Да что вы! Некогда. Большое спасибо. Как-нибудь в другой раз.

— Ладно, будет тебе… Всей работы все равно не переработаешь.

Сева молчал.

— Пойдет, Кируша. Что ж так… Нельзя, чтобы каждый день до самой, до поздней ночи.

— Как хотите, Иван Иваныч.

— Зачем ты его заставляешь, папа? Ведь ему совершенно не интересно!

— Что-о-о?! Тебе интересно, а Всеволоду неинтересно? Да ты понимаешь, что говоришь?

— Если б ты знал, как трудно было достать билеты. Как много желающих! До начала сеанса еще два часа с четвертью. Я кого-нибудь вызвоню!

— Что-о-о?

— Хорошо бы… А то я и переодеться-то не успею. Неудобно в рабочих брюках и куртке.

— Да будет, будет тебе, Костырик, — огорчился Иван Иваныч. — Приоденешься как-нибудь в другой раз… Все гуляют, а ты работать?.. Весна! Гуляй. Я смолоду, как бы это выразить… Я вроде бы поэнергичней был. Мы хорошо гуляли. Красиво гуляли. А на нее ты внимания не обращай. Она ж не со зла. Просто набалована до невозможности. Да и какой тебе оппонент — школьник?

ИЗБИТАЯ ЗОЙКА

Сделав великое одолжение Иван Иванычу и согласившись пойти в кино с его дочкой, Сева съездил домой и переоделся: отутюжил единственную пару выходных брюк, начистил полуботинки (еще вполне элегантные, современной формы, с туповатыми и вместе вытянутыми носами), надел импортный пиджачок.

Когда он вернулся к Зиновьевым, Иван Иваныч уже по третьему разу обрабатывал стены над чешским кафелем.

— Учитель! Вот кнопки… Для детской. Гляньте! По-моему — блеск.

— Ого-о-о! А где ты такими разжился?

— На заводе у бати. Да и много ли надо для детской? Штук тридцать-сорок — у них небольшая дверь.

— Не знаешь моих бандитов. Обивать будем с двух сторон, иначе не достигнуть звуковой изоляции.

Замолчали.

Отвернувшись от Севы, Зиновьев энергично орудовал щетками.

И вдруг щетки в руках Зиновьева на минуту остановились.

— Сева, а может, для стен светло?.. Светловато, а? Да ладно! Кухня — не филармония.

Скрипнула дверь, вошла Кира.