Левый фланг
Шрифт:
Шкодунович утвердительно качнул своей красивой головой.
— Да, чуть не забыл. У меня же есть к вам одно весьма тонкое дельце.
— Слушаю вас, — и комкор снова чутко насторожился (приберег все-таки что-то неприятное).
— Вот, почитайте.
Это было письмо капитана Лебедева, адресованное лично маршалу Толбухину. Не рапорт, не докладная записка, которая вряд ли могли так просто добраться по служебной лестнице до командующего фронтом, а именно личное письмо. У Лебедева нашлась верная зацепка: он был земляком Толбухина, тоже из ярославского пригородного села, — потому-то письмо без всяких задержек и было передано по назначению.
Капитан Лебедев просил разрешения
— Ну, что скажете, Николай Николаевич?
— Я затрудняюсь. Случай из ряда вон выходящий.
— Вот так. Вот и с такими просьбами обращаются ко мне. Думают, что командующий фронтом все может. Парень-то он стоящий?
— Боевой, заслуженный. Начарт полка. Кстати, друг того самого Дубровина, комбата, которому недавно присвоено звание Героя.
— Вот ведь дело-то какое. А что я могу ответить?
— Кончится война, тогда…
— Легкий ответ, Николай Николаевич! Не такого ответа ждет от меня мой земляк. Влюбился бы он в русскую девушку — дело другое: своих я не одну пару о б в е н ч а л. А тут моя власть кончается, тут дипломатический вопрос. Но любовь, знаете ли, не считается с дипломатией.
Шкодунович, старательно пряча улыбку в короткие усы, мельком поглядывал на Толбухина, все больше проникаясь к нему сердечным уважением.
— Давайте сделаем вот так: когда дивизия Бойченко будет перебрасываться в Венгрию, откомандируйте капитана Лебедева в распоряжение югославского командования в качестве инструктора-артиллериста. Он знающий артиллерист?
— Толковый.
— Ну и пусть пока остается в Югославии. Думаю, что так он скорее получит б л а г о с л о в е н и е сразу с двух сторон — и с нашей, и с югославской. Ну, здорово придумано? — хитро прищурился Толбухин и, довольный своим планом, громко, молодо рассмеялся.
Шкодунович никогда не видел его в таком настроении хотя и знал, что в нем завидно уживаются, казалось бы, исключающие друг друга черты характера — врожденное крестьянское добродушие и благоприобретенная в строю твердость воли.
Позвонил начальник оперативного управления штаба. Он сообщил, что дивизия Бойченко полностью выбила немцев из Трговиште.
— Поздравляю вас, Николай Николаевич! — сказал Толбухин, с удовольствием потирая ладони, словно речь шла о какой-то чрезвычайно важной победе всего корпуса. — Теперь я за левый фланг спокоен. Займусь правым.
Шкодунович встал.
— Разрешите идти?
— Напрасно оторвал я вас от дела. Мнительный стал под старость лет. Не забудьте наш договор насчет капитана Лебедева.
— Будет исполнено.
— Вот так. И ободрите парня. Мы, люди в годах, живем одними воспоминаниями, а молодежь — она питается надеждами. Вот так… А знаете, Николай Николаевич, не плохо бы, совсем неплохо, освободить перед уходом из Сербии этот ее старинный городок.
— Кралево?
— Да, Кралево.
— Постараемся.
Шкодунович пожал мягкую, но сильную руку Толбухина, привычно круто повернулся, пошел к выходу.
— И насчет Ясско-Кишиневской операции тоже подумайте, — сказал вдогонку маршал.
Комкор приостановился у двери.
— Я тут все подбивал Сергея Семеновича. Надо бы написать. Не ради славы, ради правды. Романы и без нас с вами напишут, а военную историю не хотелось бы доверять тыловым писцам.
— Если генерал-полковник Бирюзов возьмет в соавторы, я не против.
— В таком деле кто начинает, тот и главный! — погрозился на прощание Толбухин.
Он долго стоял у карты один. Широкий Дунай, который до сих пор был осью наступления Второго и Третьего Украинских фронтов, сейчас надежно прикрывал немецкие войска от Будапешта до
И Толбухин стал обдумывать, вариант за вариантом, во всех деталях, предстоящий глубокий прорыв немецкой обороны на западном берегу Дуная.
Генерал Шкодунович возвращался на свой командный пункт в отличном расположении духа. Был теплый день южной поздней осени. За Белградом стало посвободнее на прифронтовой дороге, и Николай Николаевич с удивлением осматривался вокруг. Дальние горы надвигались с юга вал за валом, как морской накат, и гребни их будто просвечивало насквозь это медленно остывающее адриатическое солнце. Румыния мало запомнилась ему за несколько дней форсированного марша: только нищие деревни, кукурузные делянки, да клубы пыли на добруджских проселочных дорогах до сих пор плывут перед глазами. Но по зеленой болгарской стороне путешествовали дольше — от черноморских городков с белокаменными минаретами, через всю страну, поднятую на ноги Отечественным фронтом, который всюду устраивал трогательные встречи внукам и правнукам скобелевских воинов. А тут, в Югославии, успели обжиться по-домашнему.
Николай Николаевич вспомнил о Лебедеве: нужно, нужно помочь капитану. Какой все же человек Толбухин: другой бы на его месте и внимания не обратил на всякие там страсти-мордасти влюбчивого парня, — все, мол, пройдет со временем! — а маршал по-отечески задумался о судьбе молодого офицера.
Кстати, вот Бойченко мог бы, пожалуй, и пригрозить такому ухажеру чем-нибудь внушительным, вплоть до штрафного батальона. Эх, Бойченко, ведь умный ты мужик, но откуда у тебя такая нерусская черствость? И болезненное тщеславие? Надо бы помочь заодно и Строеву выйти за пределы бойченковской тени. Как же это он, комкор, забыл поговорить о нем с командующим фронтом? Негоже. В самом деле, упустил редкий случай. А в Венгрии будет не до того. По всему видно, наступает время последнего, решительного боя.
Одним словом, оперативная пауза для Третьего Украинского подошла к концу, и скоро начнется завершающий д и а л о г с немцами, которым дальше отступать почти что некуда.
— Гони прямо к Бойченко, — сказал он шоферу, когда уже показался невдалеке город Крагуевац.
И виллис со всего разгона вымахнул на щербатый боковой проселок, что вел в сторону, на юго-запад — на самое острие левого фланга фронта.
ГЛАВА 11