Лев

Кессель Жозеф

С равными интервалами она повторяла одинаковым ликующим голосом:

– Вы видели! Вы видели!

Остальное время мы шли молча. Патриция думала о своей победе, а я – о моране.

Как и почему Ориунга оказался в нужный момент и в нужном месте, чтобы стать свидетелем ужасного пари Патриции? Случайно ли он обнаружил логово Кинга (ведь маниаттанаходится не очень далеко от него), бродя по Королевскому заповеднику? Не подстерегает ли он с тех пор хищника-исполина, мечтательно вспоминая

о тех совсем недалеких еще годах, когда незапамятный и устойчивый, как миф, обычай предписывал всем мужчинам из племени масаев быть убийцами львов? А что означал его неотступный жгучий взгляд, которым он смотрел на девочку все то время, пока она сидела между лап у Кинга и когда она прощалась с ним?

Возможно, Патриция сумела бы ответить на мои вопросы. Однако она не знала, что Ориунга видел ее, а мне помешало сказать ей об этом какое-то опасение, весьма напоминающее суеверный ужас.

– Ну вот мы шли, шли и пришли, – сказала Патриция, с милой улыбкой глядя на мое отмеченное печатью усталости лицо.

Мы добрались до негритянской деревни. От деревни одна дорога вела к бунгало Буллита, а другая, гораздо более короткая, – к лагерю посетителей, где находилась моя хижина.

Патриция остановилась в нерешительности на развилке. Она слегка склонила голову и принялась носком своей туфли чертить в пыли геометрические фигуры. В ее лице, в ее глазах, без страха смотревших недавно на двух разъяренных львиц, появилась вдруг какая-то удивительная робость.

– Если вы не слишком, не слишком устали, – сказала наконец вполголоса девочка, – то проводите меня, пожалуйста, домой… Вы доставите мне этим большое удовольствие: если вы будете рядом, мама не будет сердиться. Я сегодня ужасно опоздала.

Патриция подняла голову и добавила с горячностью:

– Вы понимаете, это я не для себя прошу. Это для нее. Она очень расстраивается, очень.

То ли моему мнению и в самом деле придавалось то значение, о котором говорила Патриция, то ли Буллит придумал для дочери какую-то правдоподобную отговорку, но только Сибилла встретила нас как нельзя более радушно. Потом она отправила Патрицию в душ, а когда та ушла, сказала мне:

– Мне очень хочется поговорить с вами наедине.

– У меня это было бы проще, – ответил я.

– Договорились, на днях я зайду к вам, – сказала Сибилла с улыбкой.

Добравшись до хижины, я тут же свалился на постель. Это был плохой сон, беспокойный, изнурительный. Когда он прервался, уже была беспросветная ночь. На сердце у меня не было покоя, и ум тоже находился в смятении. Я сердился на себя за то, что продлил свое пребывание в заповеднике, которое отныне выглядело бесполезным. Любопытство мое было уже удовлетворено в гораздо большей степени, чем я смел надеяться. Я знал теперь все о жизни Кинга и о его взаимоотношениях с Патрицией. Мало того, лев-исполин стал для меня близким существом. Я мог со спокойной совестью уезжать. Мне следовало уехать.

«А развязка? – внезапно мелькнула у меня мысль. – Я должен присутствовать при развязке».

Я

выскочил из койки и стал раздраженно ходить взад-вперед по темной веранде.

Что еще за развязка? И какая развязка?

Может быть, я ждал, что Кихоро выстрелит в Ориунгу? Или что моранпронзит своим копьем старого одноглазого следопыта? Или что какой-нибудь носорог вспорет Буллиту живот? Или что Кинг, забыв вдруг правила игры, разорвет Патрицию? Или что Сибилла сойдет с ума?

Все эти мысли были и отвратительны и абсурдны. Мне постепенно начинал изменять мой здравый смысл. Нужно было как можно скорее уезжать из этих мест, расставаться с этими животными и этими людьми.

Тем не менее я чувствовал, что останусь в Королевском заповеднике до самой развязки, потому что во мне жила какая-то необъяснимая уверенность, что развязка обязательно будет.

Я зажег ветрозащитную лампу и сходил за бутылкой виски. Мне пришлось изрядно выпить, чтобы в конце концов, нескоро, все-таки заснуть.

Крошечная бархатистая лапка подняла мне одно веко. И я увидел сидящую на краю моей подушки обезьянку ростом с кокосовый орех и с черной атласной полумаской на мордочке. Все было как тогда, когда я впервые проснулся в хижине Королевского заповедника: робкий рассвет, комком лежащая в ногах кровати моя одежда для бруссы, и рядом – ветрозащитная лампа, которую я забыл погасить.

И так же, как тогда, я вышел на веранду. И там обнаружил Цимбелину, миниатюрную газель с наперстками вместо копытец и сосновыми иголками вместо рожек. И точно так же туман скрывал большую поляну, спускавшуюся к большому водопою.

Да, все окружавшие меня вещи были теми же самыми, что и в первый раз. Но только теперь они утратили свою власть надо мной. Николас и Цимбелина утратили свое таинственно-поэтическое очарование. Я видел заранее все детали пейзажа, которые собирался открывать одну за другой туман. Одним словом, мои теперешние чувства были всего лишь жалким подобием испытанного тогда восторга.

Но тут вдруг запылала пожаром заря, стремительная и величавая. Снега Килиманджаро тут же превратились в ласковый костер. Туман разорвался на шлейфы фей, рассыпался алмазной пылью. В траве заблестела вода. И звери принялись ткать свой живой ковер у подножия великой горы.

И тогда мои глаза опять увидели эту красоту во всей ее свежести и новизне, увидели ее такой, как в то небывалое утро. И ко мне снова вернулось желание приобщиться к свободе и простосердечности диких стад. И оно было таким же яростным, как и в день моего приезда в этот заповедник, поскольку оно ведь и осталось неудовлетворенным.

Я быстро оделся и пошел вдоль частокола высоких тернистых деревьев. Мне казалось, что я пребываю в полусне, что вот сейчас все повторится, как на рассвете того первого дня. Это чувство овладело мной до такой степени, что, дойдя до места, откуда дальше нужно было двигаться по открытому пространству, я на мгновение остановился, чтобы услышать голос Патриции.