Лев Троцкий

Чернявский Георгий Иосифович

Без особого труда дверь взломали. Собственно, ее никто и не укреплял, не баррикадировал, так как результат был ясен. Когда препятствие устранили, в проеме появился человек, которого Троцкий знал еще по Гражданской войне — некий Кишкин, сопровождавший его в поездках по фронтам, в чем явно сказалось коварство руководителей спецорганов. Командовать нарядом, присланным для ареста Троцкого, поручили его бывшему сотруднику. Он должен был проявить особую ревностность, чтобы заслужить карьерное продвижение.

Кишкин стоял в дверях, взволнованный и растерянный. «Стреляйте в меня, товарищ Троцкий», — повторял он, на что Троцкий ответил: «Не говорите вздора, Кишкин, никто в вас не собирается стрелять, делайте свое дело».

Последовала сцена, достойная сатирического памфлета с трагедийным компонентом. Увидев, что Троцкий одет по-домашнему, агенты разыскали ботинки и стали надевать ему на ноги. Точно так же были водружены шуба и шапка. Троцкий не оказывал сопротивления, но и не помогал гэпэушникам, которые затем понесли его к выходу на руках. За ними последовали жена и сыновья. Старший сын Лев звонил во все квартиры и кричал: «Смотрите, несут товарища Троцкого!» В элитном доме жили видные деятели, находившиеся в это время на службе. В дверях появлялись их жены, дети или домашние работницы, которые испуганно отшатывались и запирали двери квартир. Никакого сопротивления никто не собирался оказывать. Но своей цели Троцкий в какой-то мере добился. Слух о том, как насильно отправляли его в ссылку, стремительно стал распространяться по Москве, а затем и в других городах.

Троцкого, его супругу и двух сыновей погрузили в автомобиль. Когда машина приехала на «площадь трех вокзалов», оказалось, что конечным пунктом назначения был не Казанский, как ранее сообщили, а Ярославский вокзал. Точно так же, как из квартиры, агенты понесли Троцкого на руках, но теперь такое поведение лидера оппозиции значения уже не имело. Правда, произошла небольшая физическая стычка. Сын Лев стал кричать занимавшимся своими делами железнодорожникам: «Товарищи, смотрите, как несут товарища Троцкого!» Его схватил за воротник агент ОГПУ. «Ишь, шпингалет!» — прикрикнул он и тут же получил от Сергея удар по щеке.

В конце концов Троцкий с семьей оказались в купе вагона. Остальные купе и коридор были заняты агентами ОГПУ, бдительно сторожившими непокорную группу. В два часа дня 17 января 1928 года паровоз с единственным вагоном двинулся в путь. На глухой подмосковной станции вагон был включен в почтовый поезд, вышедший перед этим с Казанского вокзала в сторону Ташкента и остановленный для проведения этой ответственной, по мнению властей, операции. Здесь Сергей Седов покинул вагон, чтобы возвратиться в Москву, а Лев отправился с родителями.

Депортация проводилась сравнительно толерантно. Конвой, по словам Седовой, был предупредителен и вежлив. «Л[ев] Д[авидович], — писала она, — был настроен бодро, почти весело. Положение определилось. Общая атмосфера стала спокойней». [1060] Правда, багаж был отправлен следующим поездом (видимо, чтобы как можно меньше привлекать внимания к операции), и Троцкому сообщили, что он получит его в городе Пишпек, перед этим переименованном во Фрунзе, откуда предстояло отправиться автомобильным транспортом.

1060

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. 2. С. 289; Serge V., Sedova Trotsky N. Op. cit. P. 157.

Троцкого угнетало не столько отсутствие бытового багажа, сколько книг и письменных принадлежностей, заботливо уложенных секретарями Сермуксом и Познанским, знавшими его вкусы и привычки и сохранившими верность шефу. Перед отъездом Сергей достал книгу известного ученого и путешественника П. П. Семенова-Тян-Шанского о Туркестанском крае, [1061] по которой Лев и Наталья намеревались познакомиться с будущим местом жительства. Но и эта книга оказалась в багаже. «Мы сидели в вагоне налегке, точно переезжали из одной части

города в другую. К вечеру вытянулись на скамьях, опираясь головами на подлокотники. У приоткрытых дверей купе дежурили часовые», — вспоминала Наталья Ивановна.

1061

Видимо, это была книга: Окраины России: Сибирь, Туркестан, Кавказ и Полярная часть Европейской России / Под ред. П. П. Семенова. СПб.: Брокгауз и Ефрон, 1900.

По мере продвижения на восток конвой становился более предупредительным. Сказывалось традиционно уважительное отношение к Троцкому чуть ли не как к творцу большевистских побед в Гражданской войне. Чем более удалялись от глаз начальства, тем свободнее чувствовали себя охранники, готовые даже оказывать житейские услуги. В Самаре были закуплены смены белья, мыло и другие вещи первой необходимости. Купленным вещам присваивались иронические имена — полотенце имени Менжинского, носки имени Ягоды.

Исключительно важную роль в деятельности Троцкого с этого времени начал играть его старший сын Лев Седов. Активно участвовавший в оппозиции и до этого, теперь он постепенно превращался в основного политического сотрудника и помощника отца. Не успев в Москве даже попрощаться с женой Анной из-за внезапности отъезда, он целиком и полностью отдался политическим делам Троцкого. Его мать писала, правда, значительно преувеличивая ситуацию: «С этих пор он стал нашей единственной связью с внешним миром».

Из Фрунзе путь продолжали сначала на автобусе, затем по высокогорной дороге на телегах и, наконец, вновь на автобусе, высланном из Алма-Аты.

Так Троцкий оказался в третьей, на этот раз советской, ссылке, из которой бежать было почти невозможно, тем более для такого именитого лица, находившегося в изгнании вместе с семьей. К тому же, при всем неприятии сталинского режима, существовавшая власть рассматривалась им не как политически враждебная, а только допускавшая серьезные отклонения от правильного курса. Изгнанник по-прежнему ставил своей задачей не свержение власти, а изменение политики путем замены «центристского» руководства новыми людьми, что повлекло бы восстановление его личных властных функций.

Ссылка Троцкого породила новый анекдот, циркулировавший в Москве в 1929 году. В нем рассказывалось, как Сталин, провожая Троцкого и попыхивая трубкой, заявил ему: «Дальше едешь, тише будешь». Этот анекдот явно придумали те, кто плохо знал характер Льва Давидовича.

Устройство в Алма-Ате. Налаживание связей

Первый месяц Троцкий с семьей жили в алма-атинской гостинице «Джетысу» (в переводе с казахского «Семиречье»). Условия были не из лучших. За две крохотные комнаты необходимо было платить из своего кармана. Комнаты не имели элементарных удобств (ванной, туалета), к которым семья успела привыкнуть как к необходимому условию существования. Правда, Наталье Ивановне будто в насмешку предоставили право пользоваться кухней, но ее оборудование было разрушено и приходилось пользоваться ресторанной пищей, дорогой и мало съедобной, «гибельной для здоровья», как сообщал Троцкий 31 января в телеграфной жалобе Калинину и Менжинскому. «Мы поселены ГПУ [в] гостинице [в] условиях, близких тюремным», — негодовал Лев Давидович, вспоминая, вероятно, более удобные условия первой ссылки по приговору царского суда в Сибирь в годы юности. Особенно раздражал его теперь отказ начальника местного управления ОГПУ дать ему разрешение на охоту. [1062]

1062

HU.HL, bMS Russ 13. Т 1108; Троцкий Л. Дневники и письма. С. 19.