Лев с ножом в сердце
Шрифт:
«А как же Миша? — думала я. — У них что, полное доверие и полная свобода нравов? И Миша тоже волен уходить на всю ночь?» Я даже засмеялась, — такой абсурдной показалась мне мысль, что Миша вдруг возьмет и бросит мою мать и Катьку и отправится на поиски приключений.
О том, как мама Ира заработала деньги, я старалась не думать. Мне даже стало немного смешно. Это та сторона жизни, о которой я знаю лишь из книг или кино. И невнятно шевелилась мысль, маленькая такая мыслишка — так ему и надо, этому Аспарагусу! И еще одна — о том,
— Давай в темпе! — воскликнула она. — По коням!
И мы отправились в загул.
— Твой шеф предложил мне руку и сердце, — сказала мама Ира на улице.
Мы беззаботно и неторопливо двигались в спешащей утренней толпе. Мне казалось странным, что я столь легко поддалась на ее уговоры. Мое гипертрофированное чувство долга дало трещину. Я была так занята мыслями о переменах в собственной жизни, что заявление моей матери застало меня врасплох.
— А ты? — спросила я, растерявшись.
— А я ни да ни нет! — весело расхохоталась она.
— А… вообще?
— У меня Мишка есть, — сказала она лукаво. — Куда ж его денешь?
— Аспарагус хороший человек, — пробормотала я.
— Хороший, — согласилась она легко. — Классный мужик. Ты что, Лизка, может, ты его… это самое? — Она остановилась и заглянула мне в лицо. — Ревнуешь? Эту старую кочерыжку? Брось, девочка моя, мы тебе найдем получше. Помнишь, в баре у Митрича хорошенький такой, в белом свитере, все глазки об тебя обломал?
— Не заметила…
— Зато я заметила. И еще один, правда занюханный, в углу сидел, тоже глаз с тебя не сводил. Если б ты хоть иногда отрывала жопу от дивана и шла проветриться на люди, то давно бы подцепила мужика. И улыбайся почаще, а то смотришь, как будто зубы болят. Мужики любят веселых. И попкой поверти, и юбочку покороче, и кофточку открытую. Ты посмотри только, что на тебе надето? — Она остановилась посреди тротуара, перегородив его.
Я пожала плечами — а что?
— И посмотри на меня, — продолжала она. — Я тащусь от красивых шмоток, как увижу — сама не своя! Я тут забегала в вашу Галерею, кое-что присмотрела. Сейчас оторвемся!
— Там дорого… — заметила я неуверенно.
— Не дороже денег. Ничего, доча, — сказала она серьезно, — скоро бабок у нас будет навалом. На все хватит.
— Откуда?
— Старые долги, — ответила она туманно. — А пока, Лизка, приоденем тебя. Умираю, хочу посмотреть. Кстати, Митрич сказал, можешь приходить петь. За вечер — сто зеленых. Не бог весть, но как приработок сойдет. У тебя ж не зарплата, а кошкины слезы, ни уму ни сердцу. Надо крутиться, доча. Вот я, например. Я деньги из-под земли достану! Мимо меня ни один мужик не пройдет.
Два последних замечания проливали свет на то, каким образом моя мать зарабатывает. Но, странное дело, меня это нисколько не задело. Еще более странно — это, кажется, не задевало и Мишу. Может, он ничего не знал и слепо доверял ей? Мужья, говорят, обо всем узнают последними.
Так,
— Здесь, кажется, — деловито приговаривала мама Ира, рассматривая витрины. — Костюмчик… — Она прибавила неприличное словцо. — Точно!
Мы вошли. Она сразу же ринулась к длинной вешалке, почти сорвала оттуда ярко-зеленый костюм. Приложила к себе, уставилась в зеркало. Замерла на долгий миг, с удовольствием себя рассматривая. Отступила, отставила крутую ногу, томно повела головой, повернулась боком, изогнулась, скосив глаза. Ритуальный танец перед зеркалом продолжался минут пять, после чего она упорхнула в примерочную и уже оттуда крикнула:
— Лиз, давай сюда!
На спине ярко-зеленого жакета сияла вышивка шелком: павлин с хвостом веером. От красок было больно глазам. Юбка, на мой взгляд, оказалась коротковата.
— Ну как? — Она победно повернулась ко мне.
— Хорошо, — сказала я, полная сомнений. Уж очень не хотелось портить ей праздник. — По-моему, немного маловат…
— Нет моего размера, — отозвалась она беспечно. — Я в прошлый раз спрашивала. Беру!
Ее роскошное тело распирало костюм, и я подумала, что долго он не протянет — расползется по швам.
А она уже танцевала вдоль полок с обувью, абсолютно непригодной для употребления: высоченные каблуки, необычная форма, разноцветные украшения. Летняя коллекция. Схватила зеленые туфли, усыпанные продолговатыми зелеными же и желтыми стекляшками, и синие сандалии с кожаными ремнями до колен и медными заклепками — такие, должно быть, носили римские легионеры. Некоторое время хищно рассматривала обе пары, прикидывая. С сожалением вернула на место легионерские. Уселась на длинную скамью, сбросила свои немыслимые красные туфли, сунула ноги в не менее немыслимые зеленые. Повертела стройной ногой. Прошлась к зеркалу, покрутилась, выставляя по очереди то одну, то другую ногу. Сказала с купеческой широтой:
— Беру!
Сонная продавщица смотрела на нее овечьим взглядом. Ирина протянула деньги. Та продолжала смотреть.
— В чем дело? — спросила мама Ира, поднимая бровь.
— Костюм… завернуть? — спросила девушка.
— А! — Мама Ира метнулась в примерочную, притащила в охапке свои одежки, бросила на прилавок: — Заверните!
Она хотела насладиться покупкой немедленно, не откладывая на потом. Я поняла ее жизненное кредо: все и сию минуту!
— Теперь ты! — заявила она, принимая от продавщицы черную глянцевую сумку с витыми ручками-шнурками. — Присмотрела что-нибудь? — Она окинула меня с ног до головы испытующим взглядом.