Лев и Сокол

Лангле Ив

— Мне нравится моя работа. — Больше похоже на «люблю свою работу», но Нолану не хотелось еще сильнее раздражать мать, не тогда, когда она продолжала вытирать пыль с его комодов. В раздраженном состоянии она всегда убиралась. Излишне говорить, что Нолан никогда не жаловался на эту привычку и иногда использовал ее в своих интересах. Это спасало его от необходимости нанимать горничную.

Несмотря на сетования матери по поводу того, что его работа не дает ему возможность купить «ягуар» и там маленький офис и нет приличной медицинской страховки, Нолан преуспевал. Он водил хорошую машину, жил в отличной квартире,

которую купил на свои собственные деньги, и в целом имел достаточно сбережений в банке, чтобы соблазнить любую женщину. До момента, пока она встретит его мать. Тогда любая нормальная женщина, обладающая хоть какими-то умственными способностями, наверняка бросилась бы бежать. Даже с воплями. Он уже видел такое раньше. Только сильная личность могла бы противостоять его властной матери. Проблема заключалась в том, что Нолан предпочитал женщин с кротким нравом, другими словами, ее полную противоположность.

Когда-то давно он думал, что нашел подходящую девушку. Стефани. Горячая пума, с которой он провел несколько лет. Она была деловой женщиной с приличной работой, деньгами и независимым духом. Лучше всего было то, что она встречалась с ним, потому что он ей действительно нравился, а не только из-за его внешности или положения. Но в один прекрасный момент, когда Стефани объезжала Нолана в его кровати, у изголовья возникла его мать с кучей советов. Стефани исчезла мгновенно, и сообщение с текстом «Это не ты виноват, это твоя мать», на самом деле не было сюрпризом.

— Я не понимаю, как тебе может нравиться там. Тебе недоплачивают, недооценивают и перегружают работой. — Снова это шмыганье носом.

В таком свете это звучало глупо, однако он знал лучше. Нолану нравились люди, с которыми он работал, нравилась их приверженность делу и тот факт, что его мать не могла им приказывать. Помощь тем, кто попал в беду, и правосудие — все это пробуждало его рыцарскую сторону. Не то чтобы высказал это вслух. В мире его матери альтруизм был уделом слабых. Учитывались только холод, звонкая монета и власть. Он достаточно раз спорил с ней с тех пор, как принял решение присоединиться к FUC, чтобы понять — переубеждать ее бессмысленно.

— Мама… — протянул он предупреждающе.

Гримаса отвращения исказила ее черты — впрочем, она касалась винного пятна на его бежевых брюках, которые он забыл замочить до того, как вчера лег спать. Она бросила отвратительно грязную одежду в корзину.

— Отлично. Разбиваешь сердце бедной матери. Если бы твой отец был жив, он бы умер от стыда.

Если бы его отец был жив, он, вероятно, был бы глухим или жил бы где-нибудь без телефонов или почты глубоко в джунглях.

— До свидания, мама.

— Я ухожу. Сейчас. Я чувствую, когда я здесь не нужна.

В самом деле? Отмечаем эту знаменательную дату крестиком.

— Но имей в виду, мы еще не закончили. Ты выполнишь свой долг перед прайдом.

Обязательно. Да, да. Нолан слышал это не раз. Он уже закрашивал надписи в ванной, гостиной и даже на потолке своей спальни. Мама пыталась в буквальном смысле черным по белому донести до него свои истины. По крайней мере, ей не удалось вытатуировать это на его теле — пока. Он сорвал две последние попытки, почувствовав снотворное, подсыпанное в воду. Угроза переехать в Сан-Франциско, чтобы присоединиться к живущему там гей-прайду, положила этому конец.

Нолан

лег в постель и подождал. Когда щелкнул дверной замок, он вскочил. Потянувшись, почесал свой покрытый еле заметной шерстью живот, прежде чем снять боксеры и бросить их на пол. Он не слишком беспокоился о порядке. Никогда этого не делал. Как единственный самец репродуктивного возраста в прайде, он был более чем избалован. К слову учитывая то, с чем приходилось мириться, бесплатная стирка и уборка были вполне заслуженными.

Нолан отправился в душ; его золотистая грива нуждалась в ежедневном мытье, кондиционировании и сушке феном, чтобы оставаться пушистой и мягкой. Выполняя ритуал, он спросил себя, что принесет ему этот день.

Последние несколько недель оказались напряженными. После гибели Вдохновительницы Нолан и медицинский персонал в бывшей конспиративной квартире, превратившейся в лазарет, потратили много времени, пытаясь вернуть сбежавших пациентов и справиться с последствиями — главным образом с тем, что напоследок Вдохновительница изменила их с помощью мутагенных препаратов. Нолан уже потерял троих пациентов: изменения в их теле были слишком сильными, чтобы клетки могли справиться. И еще двое были близки к смерти.

Что бы ни дала Вдохновительница этим бедным оборотням, это было отвратительно. Вещество превратило самых обычных людей, самых нежных существ в ужасных монстров. Иногда превращение было полным. Иногда происходило лишь частично, и бедная жертва так и оставалась в промежуточном состоянии. Была боль, были мучения. Единственным выходом было введение огромных доз морфина, чтобы контролировать боль.

Нехорошо. И если это было то, с чем он имел дело на конспиративной квартире, то как насчет тех, кто все еще на свободе? Как они справлялись? Потому что проблема заключалась не только в трансформации и сильной боли. Если мутагенный коктейль не убивал и не вызывал страдания, он вызывал склонность к насилию. Превращал даже самых послушных людей в маньяков-убийц.

Невозможно забыть это первое ужасное превращение. Это случилось в ночь, когда сбежала Вдохновительница. Захваченные драмой обнаружения ее личности, они мало обращали внимания на плоды ее эксперимента — на пациентов, которые все еще казались нормальными… снаружи. Но внутри их тел усердно трудились наука и мутации.

В предрассветные часы пациенты начали трансформироваться. Они убили бедных охранников и весь ночной персонал на конспиративной квартире. Нолан разговаривал по телефону с одним из охранников, когда это случилось. Он никогда не забудет эти крики. Еще более пугающими были слова пациента, обвинившего Нолана в том, что случилось.

«Мы скоро увидимся, доктор. Чертовски скоро». — Леденящий душу смех в конце этого заявления все еще заставлял его просыпаться в холодном поту и слишком часто оглядываться через плечо. Ко всему прочему, это ранило его чувства.

Как могли пациенты думать, что он был причастен к планам Вдохновительницы? Ведь он попытался вылечить их! Сделал все возможное, чтобы помочь им оправиться от экспериментов! Но злые, накачанные наркотиками и уже не совсем в своем уме, бедные жертвы нуждались в ком-то, кого можно было бы обвинить. И кто может быть лучше, чем красивый — и лишенный скромности, но всегда правдивый — лечащий врач?