Лев Африканский
Шрифт:
Святой Отец явился в замок, живой и невредимый, но без сил, в пыли и растерянный. Велел опустить решетки на воротах замка, а затем заперся, чтобы молиться, а может быть, и плакать.
В оставленном на разграбление городе долго еще хозяйничали ландскнехты. Но замок Святого Ангела был им не по зубам, хоть они и окружили его со всех сторон. Стены, которыми он был обнесен, были крепки, имелись разнообразные артиллерийские орудия в большом количестве и разнообразии: фальконеты, кулеврины, бомбарды, спироли, василиски, пасволаны, серпантины, а его защитники, все до единого, были
В первые дни еще ждали подкрепления, зная, что итальянцы, входившие в Святую Лигу, под командованием Франческо делла Ровере, герцога Урбино, недалеко от Рима. Один епископ, француз, шепнул мне на ухо, что падишах преодолел Альпы и во главе шестидесятитысячного войска атакует имперцев с тыла. Новость, однако, не подтвердилась, а армия Святой Лиги не посмела вмешаться в ход событий, хотя могла без особого труда захватить Рим и расправиться с ландскнехтами, предававшимися оргиям и пьянству. Сломленный происходящим, брошенный трусливыми союзниками, Папа вновь пошел на переговоры. 21 мая к нему прибыл посланник императора.
А два дня спустя прибыл еще один эмиссар. Пока он поднимался по винтообразному трапу, я услышал, как кто-то произнес его имя, сопроводив его нелестным отзывом. Это был один из членов клана Колонна, кузен кардинала Помпео. Флорентийский священник набросился на него с бранью, но присутствующие зашикали на него. Многие, в том числе и я, понимали, что этот человек, отличавшийся прямодушием, не мог радоваться тем несчастьям, которые обрушились на его город, что он сожалеет о предательстве, в котором была повинна его семья, и что он готов сделать все, что в его силах, дабы исправить ошибку, попытавшись спасти что еще можно.
Появление в замке представителя рода Колонна меня не удивило. Но чего я уж точно никак не ожидал, так это того, что во время переговоров с Папой речь пойдет обо мне.
Прежде я с ним не встречался, и когда за мной прислали, я не имел ни малейшего понятия, зачем меня срочно вызвали в папские покои.
Климент VII и Колонна ждали меня, сидя на двух близко поставленных креслах в библиотеке. Папа уже две недели не брился в знак траура и протеста. Он предложил мне сесть и представил своего посетителя как «очень дорогого сына, преданного друга». Колонна передал мне послание, при этом в его голосе прозвучало легкое снисхождение:
— Духовник ландскнехтов Саксонии просил меня заверить вас в его дружбе и признательности в память о прошлом.
Только один саксонец мог быть знакомым со Львом Африканским. Его имя вырвалось у меня как победный клич, правда, несколько неприличный в данных обстоятельствах:
— Ганс!
— Один из ваших учеников, если не ошибаюсь. Он желает поблагодарить вас за все, чему вы его с таким терпением обучили, и помочь вам выйти отсюда с вашим семейством.
Не успел я ответить, как Папа проговорил:
— Я не стану запрещать вам поступать, как вы пожелаете, но должен предупредить: выход отсюда сопряжен с большим риском.
— В войсках, обложивших замок, — принялся объяснять Колонна, — есть немалое количество бешеных, желающих дойти до конца в оскорблении апостольского трона фанатиков. Это германцы,
Климент побледнел, Колонна продолжил:
— Этому ни я, ни даже император Карл помешать не в силах. Придется еще долго вести переговоры, прибегая к убеждению, хитрости, не гнушаясь ничем. И было бы полезно подать пример. Сегодня нам предоставляется случай посмотреть, как по просьбе лютеранского священника пройдет освобождение одного из осажденных. Он ждет вас с отрядом саксонцев, таких же еретиков, как и он сам, и готов лично эскортировать вас подальше от Рима. Если все закончится благополучно, завтра вся армия узнает, что один из вас освобожден, и нам будет легче предложить через несколько дней или недель освободить еще кого-либо, может быть, даже Его Святейшество, на условиях безопасности и сохранения достоинства.
И вновь заговорил Климент VII:
— Повторяю, нужно помнить о риске. Его Преосвященство сказал, что кое-кто из фанатиков готов растерзать любого из нас, да и самого духовника в придачу. От вас ждут непростого решения. Кроме того, у вас нет времени на раздумья. Кардинал не может задерживаться.
По своему характеру я бы предпочел рискнуть, чтобы поскорее выбраться из этой тюрьмы, которая в любой момент могла быть захвачена и предана огню и кровопролитию. Но меня останавливала мысль о моих близких: как было решиться по собственной воле вывести их к убийцам. Однако и оставив их в крепости — одних либо со мной, — я никак не обеспечивал их безопасность.
Колонна торопил:
— Каково ваше решение?
— Полагаюсь на Господа. Пойду предупрежу жену, что мы уходим, пусть соберет какие-нибудь вещи.
— Брать ничего нельзя. Любой узел, любая кошелка могут возбудить ландскнехтов, как запах крови возбуждает диких зверей. Пойдете как есть, с пустыми руками.
Я не пытался спорить. Видимо, было предначертано, что мне суждено перейти из одной страны в другую, как переходят из этой жизни в другую, без золота, драгоценностей, имея при себе лишь смирение перед волей Всевышнего.
Когда я кратко объяснил Маддалене, в чем дело, она встала, медленно, но без колебания, словно всегда знала, что я позову ее в изгнание, взяла Джузеппе за руку и пошла за мной к Папе. Он благословил нас, похвалил за смелость и передал в руки Божьи. Я поцеловал его руку и завещал ему все свои труды, за исключением этой рукописи, тогда незавершенной, которую свернул и сунул за пояс.
Ганс с распростертыми объятиями ждал нас у входа в квартал Регола, где мы когда-то вместе бродили, теперь превращенный в сплошные руины. На нем было короткое платье и выцветшие сандалии, на голове каска, которую он снял перед тем, как обнять меня. Война его преждевременно состарила, черты лица обострились. С ним была дюжина ландскнехтов в шлемах с обветшавшими султанами. Он представил их мне как своих братьев.