Лев Африканский
Шрифт:
И прочел:
— «О Лев, несчастнейший из смертных, ты сидишь на самом опасном из тронов. Прежде Рим был вратами Неба, ныне — это зияющая пропасть Ада».
ГОД CONVERSA [56]
927 Хиджры (13 декабря 1520 — 30 ноября 1521)
Субботний день 6 апреля этого года был одним из счастливейших в моей жизни! Хотя Папа и кипел от гнева. Он так громоподобно разносил кого-то, что я буквально прирос к полу его прихожей, надежно защищенный от раскатов его голоса тяжелыми створками искусно отделанной двери. Однако сопровождавшему меня швейцарцу
56
Обращенная в другую веру (ит.).
Увидя меня, Папа осекся. Притом его брови оставались нахмуренными, а нижняя губа все еще дрожала, ухоженные пальцы нервно барабанили по столу. Он сделал мне знак подойти ближе. Я приложился к его руке, затем к руке того, кто держался справа от него.
— Лев, знакомы ли вы с Нашим кузеном кардиналом Джулио?
— Можно ли жить в Риме и не знать его?
Это был явно не лучший ответ в данных обстоятельствах. Джулио Медичи был, без всяких сомнений, самым ярким из церковных деятелей и доверенным лицом Папы. Но в последнее время тот бранил его за проказы, вкус к бахвальству и бурные романы, которые превратили его в излюбленную мишень лютеран. Зато немало доброго услышал я о нем от Гвичардини: «У Джулио все задатки безукоризненного дворянина, мецената, терпимого к слабостям других, прекрасного товарища. Ну почему, черт возьми, нужно из него непременно делать святошу?»
В красном плаще и шапочке, с черными волосами, обрамляющими его лоб, кузен Папы казался погруженным в мучительные раздумья.
— Кардинал желает поговорить с вами, сын мой. Устраивайтесь поудобнее вон на тех стульях. Меня же ждет почта.
Я думаю, не ошибусь, если скажу, что Папа ни слова не пропустил из нашего разговора, поскольку так ни разу и не перевернул страницу лежащего перед ним письма.
Джулио пребывал в замешательстве, ища в моих глазах сочувственный отблеск. Он откашлялся и приступил к делу:
— Одна молодая особа поступила ко мне на службу. Добродетельная и красивая. К тому же умная. Святой Отец желает, чтобы я вам ее представил и чтобы вы взяли ее в жены. Зовут ее Маддалена.
По-видимому, эти слова дались ему с трудом; тут же он переменил тему: расспросил меня о моем прошлом, моих странствиях, моей жизни в Риме. При этом он обнаружил тот же вкус к знаниям, который я ранее подметил у его кузена, то же восхищение перед названиями Томбукту, Фес, Каир, то же почитание всего, имеющего отношение к разуму. Он взял с меня слово, что однажды я опишу свои путешествия, и пообещал быть самым пылким моим читателем.
Чрезвычайное удовольствие, полученное от этой беседы, ничуть не приглушило моего глубокого недоверия по отношению к сделанному мне предложению. Если уж говорить начистоту, у меня не было ни малейшего желания оказаться в роли супруга какой-нибудь молоденькой девицы, чья беременность могла наделать в Риме шуму. Однако ответить отказом было не так просто. И потому я дал довольно уклончивый ответ, передававший мое настроение:
— Полагаюсь на Его Святейшество, на Ваше Преосвященство, которые лучше знают, что полезно для моего тела и души.
Раздался смех Папы, я вздрогнул. Отложив бумаги, он всем телом повернулся к нам.
— Лев сегодня же повидается с этой девицей после заупокойной службы.
В этот день в Сикстинской часовне отмечалась годовщина смерти Рафаэля из Урбино, которого Лев X обожал как никого другого. Он часто с непритворным чувством упоминал о нем в разговоре со мной, заставляя сожалеть, что
Из-за своего долгого заключения я встречался с Рафаэлем лишь два раза: в первый раз столкнулся с ним в коридоре Ватикана, во второй раз — на своем крещении. После церемонии он подошел, как и многие другие, с поздравлениями к Папе, а тот усадил его рядом со мной. Было видно, что ему не давал покоя один вопрос:
— Правда ли, что в ваших краях нет ни художников, ни скульпторов?
— Случается, что кто-то рисует или лепит, но любые изображения человека запрещены. Это рассматривается как вызов Создателю.
— Слишком много чести нашему искусству — думать, что оно может соперничать с творением Создателя.
Выражение его лица передавало удивление с примесью легкого снисхождения. Мне захотелось ответить:
— Верно ли, что Микеланджело, создав скульптуру Моисея, повелел ей то ли ходить, то ли говорить?
Рафаэль лукаво улыбнулся:
— Болтают всякое.
— Этого-то и стараются избежать в моей стране. Того, чтобы человек пытался подменить Создателя.
— А разве государь, определяющий, кому жить, кому умирать, не заменяет Бога гораздо более нечестивым образом, чем художник? А рабовладелец, покупающий и продающий себе подобных? — Он повысил голос.
Я попробовал успокоить его:
— Мне бы хотелось побывать в вашей мастерской.
— Если бы я взялся за ваш портрет, было бы это нечестивым актом?
— Ничуть. Для меня это все равно как если бы самый красноречивый из поэтов сочинил в мою честь поэму.
Лучшего сравнения было не найти.
— Прекрасно. Приходите, когда сможете.
Я пообещал, но не смог опередить смерть. В памяти же сохранились слова Рафаэля, его выражение лица, улыбка. И вот в этот памятный день все мои мысли должны были быть о нем. Однако очень скоро, едва окончилась служба, они устремились к Маддалене.
Я пытался представить себе ее, ее волосы, голос, стан, обдумывал, на каком языке заговорю с ней и какими будут мои первые слова. Пытался я и разгадать, что говорилось Львом X и его кузеном до того, как я появился. Папа, наверное, узнал, что кардинал включил в свою многочисленную свиту юную и хорошенькую девицу, и, боясь нового скандала, приказал ему отделаться от нее быстро и добропорядочным образом, чтобы никто не смог заявить, что у кардинала Джулио порочные намерения в отношении нее; внешне все выглядело так, будто единственной заботой Папы было подыскать жену для своего дорогого Льва Африканца!
Один знакомый священник по выходе из часовни подтвердил мои предположения: Маддалена долгое время жила в монастыре. В одно из своих посещений монастыря кардинал заметил ее и увез. Это вызвало бурю возмущения, жалоба достигла ушей Льва X, который повел себя как глава Церкви и клана Медичи.
Я думал, что теперь владею истиной, тогда как на самом деле это была лишь ее крохотная часть.
— Правда ли, что ты, как и я, из Гранады? И, как и я, обращенный?
Я переоценил свои силы и невозмутимость. Когда она медленным шагом вступила в небольшую гостиную, куда меня привел кардинал, у меня пропало какое-либо желание расспрашивать ее из страха, как бы она не отказалась от меня. Отныне для меня истиной о Маддалене была сама Маддалена. Мной владело лишь одно желание — вечно созерцать ее, то, как она движется, как меняется ее лицо. По части томности она могла дать фору всем римлянкам: томная походка, томные голос, взгляд, который к тому же был таким победным и одновременно выражал ее готовность к испытаниям. Волосы ее были того глубокого черного цвета, который встречается лишь в Андалузии, — сплав свежести и выжженной солнцем земли. В ожидании той минуты, когда она станет моей женой, она уже была мне сестрой; ее дыхание было мне знакомо.