Лев Африканский
Шрифт:
— Жизнь — всего лишь переход от Андалузии, которую я покинул, к Раю, который мне обещан. Я никуда не рвусь, ничего не жажду, ни за что не держусь, я доверяю своей страстной привязанности к жизни, своему инстинкту, указующему, где счастье, а также Провидению. Разве не это свело нас с тобой? Не колеблясь, покинул я свой город, дом, другую жизнь ради того, чтобы следовать за тобой, чтобы лелеять твое упорство.
— Почему же теперь ты не хочешь следовать за мной?
— Я устал от навязчивых идей. Конечно, я буду оберегать тебя здесь, где ты окружена врагами, отвезу тебя к твоим братьям по крови, чтобы ты могла предупредить их, но после пути наши разойдутся.
Я не был уверен, что поступаю правильно
Когда в александрийском порту таможенник, роясь в багаже, спросил меня, правда ли, что Османская империя готовится подчинить себе Сирию и Египет, у меня вырвалось проклятие в адрес всех женщин земли, и в частности белокурых черкешенок, на что он, к моему великому изумлению, охотно закивал головой, словно этим и объяснялись все грядущие беды.
На всем протяжении пути в страну Нила Нур пришлось выдерживать мои укоры и саркастические попреки. Но уже на третий день нашего пребывания в столице я признал, что она была отчасти права, пустившись в столь отчаянное предприятие. Бродившие по Каиру слухи были столь противоречивы, что в умах воцарилось полнейшее смятение, причем это можно было сказать не только применительно к обычным людям, но и тем, кто проживал в цитадели. Султан вознамерился отправиться в Сирию навстречу османскому войску, затем, поддавшись обнадеживающим сведениям, отказался от своего намерения. Полкам, уже получившим приказ выступить, было велено вернуться в казармы. Халифа и четырех великих кади дважды просили быть готовыми сопровождать государя в Алеппо, дважды их кортежи выдвинулись в сторону цитадели, и оба раза был дан отбой.
Полномочный османский посланник с большой помпой явился к султану Канзоху с заверениями в мире и дружбе, в какой уже раз ведя речь об альянсе против еретиков и неверных, чем еще больше усилил неразбериху. Состояние ожидания и неуверенности понижало боевую способность армии, чего и добивался падишах. И потому было важно, чтобы правдивое известие, полученное из Константинополя, открыло властителям глаза. Требовалось таким образом довести его до их сведения, чтобы ему поверили, и при этом не был раскрыт источник.
Нур пришло в голову написать письмо и доставить его запечатанным в дом государственного секретаря, Туманбея, второго человека в султанате, самого популярного из руководителей страны. Она считала, что послание черкесской женщины будет без помех доставлено одному из виднейших мамлюков.
В ту же ночь в нашу дверь постучали. Туманбей самолично явился к нам, причем один — вещь совершенно невероятная в городе, где самый последний десятник ни за что не станет перемещаться без эскорта. Это был мужчина лет сорока, статный, элегантный, светлокожий, носивший усы, отпущенные на черкесский манер, и аккуратно подстриженную бородку. Стоило мне произнести первые несколько слов приветствия, лицо его помрачнело. Его обеспокоил мой магрибский акцент, поскольку считалось, что магрибская община Каира симпатизирует Османской империи. Я позвал Нур. Она предстала с открытым лицом, и Туманбей ее узнал. Одной с ним крови, вдова противника Селима не могла не внушить ему полного доверия.
Государственный секретарь сел и стал слушать мой рассказ. Я передал ему все, что услышал, не прибавив, не убавив ни йоты. Когда я замолчал, он прежде
— Я не стану ссылаться на ваше свидетельство. Главное — внутренняя убежденность правителей. Я давно составил свое мнение и после услышанного с еще большей силой буду сражаться за то, чтобы убедить в этом султана.
Судя по виду, в его голове происходила сложная работа мысли. Гримаса исказила его рот и, словно отвечая на какие-то внутренние сомнения, он произнес:
— С султаном все так сложно… Начни я настаивать, он решит, что я пытаюсь удалить его из Каира, и не захочет покинуть город.
Его доверительный тон придал мне храбрости.
— Отчего бы тебе самому не выступить с армией? Разве ты не моложе его лет на тридцать?
— Одержи я победу, он испугается моего возвращения во главе войска.
Оглядевшись, он заметил коптские крест и икону на стене и улыбнулся, почесав в затылке. Да и то сказать, было отчего: перед ним сидел магрибец, одетый на египетский манер, женатый на черкешенке, вдове османского эмира, в доме которого висят атрибуты христианской религии! Только было собрался я рассказать ему о том, как мне достался этот дом, как он опередил меня:
— Эти предметы не оскорбляют меня. Милостью Божией теперь я мусульманин, но родился христианином, был крещен, как султан, как все мамлюки.
После чего встал и поблагодарил меня. Нур сидела в темном углу комнаты и в беседе участия не принимала. Но была явно довольна:
— Ради одной этой встречи стоило совершить такой неблизкий путь.
Вскоре события подтвердили ее правоту. Стало известно, что в конце концов султан решил отправиться в поход. Его гвардия вышла с ипподрома, пересекла площадь Румайла и двинулась по Бычьему склону и улице Салиба, где в ожидании зрелища собралась толпа. В числе зрителей находился и я. Когда султан под овации вышел вперед и находился в нескольких шагах от меня, я обратил внимание на то, что золотая ажурная птица с его зонта — мамлюкская эмблема — заменена на золотой полумесяц; вокруг меня зашептались, что замена была произведена по получении письменного приказа, поступившего от падишаха. Это ставило под сомнение религиозный пыл Канзоха.
Во главе нескончаемого султанского кортежа выступали верблюды — полтора десятка рядов со сбруей, украшенной тканными золотом помпонами, и еще полтора десятка — со сбруей, украшенной разноцветными помпонами из бархата, за ними шла кавалерия с сотней боевых коней впереди, в стальных с золотой насечкой доспехах. Потом появились паланкины на мулах, убранные желтыми шелковыми полотнищами, — в них находились члены монаршей семьи.
Накануне Туманбей был назначен великим эмиром Египта, наделенным всеми полномочиями, присущими его новому статусу, однако, по слухам, султан увозил с собой всю казну — несколько миллионов динар, а также самое ценное — предметы из королевских запасников.
Я просил Нур сопровождать меня, чтобы воочию увидеть то, чему она споспешествовала. Она отказалась под предлогом плохого самочувствия. Мне показалось, она хотела избежать появления на людях, но вскоре я узнал, что она беременна. Слишком бурно выражать свою радость я не осмеливался, поскольку, хотя в свои без малого тридцать и желал всеми фибрами души сына, зачатого от меня, понимал, что отныне не мог покинуть Нур либо бежать с ней из Каира, как того требовал здравый смысл.
Миновало три месяца, мы регулярно получали вести о продвижении султана Канзоха: Газа, Тибериада, Дамаск, где произошел досадный случай. Один держатель гостиницы «Монетный двор», некий еврей по имени Садака, согласно обычаю, стал бросать новые серебряные монеты под ноги коня Канзоха во время торжественного въезда того в город. Стража султана бросилась собирать их, так что в суматохе султан едва-едва не оказался на земле.