Лев Африканский

Маалуф Амин

— Расскажи мне об этом Зеруали!

Мои слова прозвучали подобно приказу, исходящему от мужчины. Сара усмехнулась, но ослушаться не посмела.

— Репутация у него не безоблачная. Но если не очень придираться… Баснословно богат…

— Говорят, он ограбил жителей Рифа.

— Все знатные роды поднялись на грабеже провинций, и никто отродясь не отказывал на этом основании выдать дочь или сестру за их отпрысков.

— А каков он по отношению к своим женам?

Она демонстративно оглядела меня с головы до ног, особенно задержавшись на легком пушке, пробивавшемся на моем лице.

— Что

ты понимаешь в женщинах?

— Я знаю то, что должен знать.

Она было засмеялась, но осеклась, видимо, вид у меня был очень решительный, и повернулась к моей матери, как бы спрашивая, стоит ли продолжать вести со мной подобную беседу. Та кивнула, и Сара, переведя дух, тяжело положила руку мне на плечо.

— Жены Зеруали живут все вместе в гареме — старые и молодые, свободные и рабыни, белые и черные, их там не меньше сотни, и все они беспрестанно интригуют за право провести ночь со своим господином, за привилегию для своего сына, за то, чтобы заполучить в свою комнату ковер, за драгоценность, духи. Те, что ждут от мужа привязанности, никогда ее не дождутся, те, которым нужно больше других, кончают жизнь удушенными, те, что хотят жить без нужды, без усилий, ни к чему не прикладывая рук, разве что они могут быть счастливыми. Из каких твоя сестренка?

Я впал в ярость:

— Не кажется ли тебе возмутительным, что девочка тринадцати лет послужит премией старому торгашу при заключении сделки?

— В моем возрасте если что-то меня и возмущает, так только наивность.

Я обернулся к матери и злобно бросил ей:

— И ты тоже считаешь, что этот тип имеет право отнимать у мусульман их сбережения, иметь сотню женщин вместо четырех и обращать в шутку заповеди Господа?

Она укрылась за стихом из Корана: «Человек становится бунтовщиком, стоит ему ощутить достаток».

Не удостоив их ни словом, я встал и прямиком отправился к Харуну. Мне было просто необходимо разделить с кем-то свое негодование. Чтобы кто-нибудь подтвердил мне, что Земля не была создана для того лишь, чтобы принадлежать со всеми ее радостями и женщинами Зеруали и ему подобным. Гримаса, появившаяся на лице моего друга при одном упоминании этого человека, примирила меня с жизнью. То, что он слышал о женихе Мариам, мало отличалось от того, что было известно мне. Проныра торжественно поклялся мне разведать у своих собратьев по корпорации все, что было возможно.

Иметь тринадцать лет от роду, пушок вместо бороды, друга и объявить войну несправедливости — двадцать лет спустя это представляется подлинным счастьем, но в то время было сопряжено со столькими разочарованиями и страданиями! У меня были две веские причины бороться за правое дело. Первая — тот призыв о помощи, с которым так ненавязчиво обратилась ко мне Мариам по дороге в Мекнес, чей скрытый смысл я мог только теперь в полной мере оценить. И вторая — окончание школы, давшей мне знание предписаний Веры и желание не допустить их попрания.

Чтобы понять, что представляет собой День Оглашения в жизни верующего человека, нужно пожить В Фесе, городе знания, кажется, нарочно выстроенном вокруг медресе, как иные города вырастают вокруг источника или могилы святого. Когда на исходе нескольких лет терпеливого заучивания наизусть знаешь каждую суру,

каждый стих Корана, когда учитель объявляет тебя готовым ко Дню Оглашения, сразу переходишь из разряда отрока в разряд мужчины, из безвестности делаешь шаг к осознанию себя и своего места в мире. Для одних это момент вступления в трудовую деятельность, для других — переход в школу более высокого разряда, где приобретается ученость и авторитет.

Церемония, организованная по этому случаю, дает юному фесцу ощущение приобщения к тем, кто владеет миром. Во всяком случае, именно это почувствовал я в тот день. Одетый в шелковый наряд, словно какой-нибудь сын эмира, сидя на породистой лошади, за которой следовал раб с широким зонтом, я ехал по улицам города в сопровождении поющих хором соучеников, прохожие, завидя процессию, останавливались и махали мне, я отвечал им тем же. Изредка мелькали знакомые лица — Кхали, матушки, кузин, соседей, Хамзы-брадобрея с мальчишками из бани и чуть поодаль — Варды и Мариам.

Отец же дожидался меня перед входом в зал, где должен был состояться пир в мою честь. В руке у него был сверток с новой одеждой, которую мне по традиции предстояло преподнести учителю школы в знак благодарности. Отец смотрел на меня с обезоруживающим волнением.

Я тоже смотрел на него. И вдруг во мне пронеслось столько связанных с ним воспоминаний: вот он воодушевленно рассказывает мне о Гранаде, вот нежно гладит по затылку, вот в гневе изгоняет мою мать, вот он, такой жалкий, за столом кабака и такой отвратительный в момент решения участи моей сестры. Сколько всяких истин хотелось мне прокричать ему с высоты, на которой я в эту минуту оказался, — с высоты лошади! Но я знал, стоит мне сойти на землю, вернуть кастеляну королевского двора лошадь и шелковый наряд, выдаваемые им по случаю Дня Оглашения, стоит мне перестать быть героем этого дня, и мой язык тут же приклеится к гортани, не в силах вымолвить ни слова.

ГОД ВОЕННОЙ ХИТРОСТИ

908 Хиджры (7 июля 1502 — 25 июня 1503)

— Зеруали никогда не был бедным пастухом, как он говорит. И не находил клад. Он многие годы грабил, разбойничал, убивал, а его начальный капитал — плод грабежей, которым он предавался четверть века. Но есть и кое-что похуже.

Харун неделя за неделей добывал все новые и новые сведения, и удавалось это ему как никому другому, но, несмотря на мои беспрестанные просьбы, отказывался выдать мне хоть малейшее сведение до тех пор, пока полностью не узнает всего.

В этот день он поджидал меня у мечети Кайруанцев. С трех до пяти утра у меня были занятия с одним сирийским эрудитом, посетившим Фес. Харун больше не учился и уже щеголял в короткой куртке землистого цвета, которую носили все разносчики. Его рабочий день должен был вот-вот начаться.

— Самое ужасное, — продолжил он, — то, что этот тип до безумия ревнив и убежден, что женам только того и надо, что изменить ему, особенно самым молодым и красивым. Достаточно поклепа, навета, слова, оброненного вскользь соперницей, и несчастную находят задушенной. Евнухи Зеруали устраивают так, чтобы это выглядело как смерть в воде в результате несчастного случая либо грудной жабы. Уже по крайней мере три его жены погибли при подозрительных обстоятельствах.