Лето страха
Шрифт:
— Постараюсь. Спасибо.
Она снова посмотрела на дверь спальни.
— Боже, как же я все это ненавижу!
Единственное, что я смог сказать в ответ, было:
— Я тоже.
Я слонялся по дому, делал кое-какие пометки, записывал факты. А время от времени проскальзывал в маленькую прачечную. Дверь ее выходила на задний двор, поэтому я мог покурить там, глотнуть свежего воздуха и хлебнуть из своей фляжки.
Следователи быстро установили, что мистер Трэн Винн — врач, что ему сорок один год. Его жене Майе — тридцать шесть, и работала она в местной
Близнецам — Джейкобу и Джастину — по два года.
Их дочери Ким удалось сбежать. Куда?
Я заглянул в ее комнату. Кровать — застелена, и полицейские нашли дверь в ее комнату открытой в то время, как все другие — и в комнату близнецов, и в спальню родителей — были закрыты.
Карен Шульц потребовала, чтобы дом еще раз тщательно осмотрели — не прячется ли где-нибудь Ким, но поиски оказались безуспешными. После того как Мартин и помощники прокурора растолковали Винтерсу, что захват живой девочки явно противоречит «психологическому портрету» убийцы, он распорядился расспросить о ней всех соседей. Не исключалось использование собак-ищеек.
— Никаких статей до тех пор, пока мы не найдем девочку, — заявила Карен. Ее лицо побледнело настолько, что веснушки, казалось, потемнели.
Им не хотелось, чтобы Ким прочитала в вечернем выпуске «Журнала» о гибели всей своей семьи — всего ее мира. Мне тоже этого не хотелось.
— Не волнуйся, — сказал я. — Кстати, Винны — вьетнамцы, не так ли?
Карен кивнула.
— Их фамилия представляет собой англизированную форму от близкой по звучанию фамилии Нгуен. Ну, а Джейкоб, Джастин и Ким... я полагаю, Трэн и Майя всеми силами стремились как можно больше походить на американцев.
— Много католиков прибыло с севера, — заметил я.
— Пожалуй, Виннам следовало бы остаться на родине. По крайней мере, их бы похоронили в родной земле.
Я снова сбежал в прачечную, но Мартин нашел меня там и велел следовать за ним.
Винтерс, два помощника окружного прокурора, оба следователя и Карен полукругом стояли вокруг впечатляющей стереосистемы Виннов и во все глаза смотрели на нее. Один из полицейских нажал на кнопку, и из динамиков раздалось громкое шипение. Оно продолжалось секунд десять или около того. Не сразу я понял, что это вовсе не шипение — скорее шелест набегающих на песок океанских волн, может, шум движущихся по шоссе машин, а может, и то и другое.
Голос, что послышался следом, был мужской — медленный, размеренный, почти приятный. Слова отделены друг от друга паузами и произносятся очень отчетливо, как если бы ученик слушал и повторял вслед за учителем: «Допинг... браунинг... смокинг... спиннинг... викинг... ринг... Так сказал...»
И снова шум волн. Едва слышные голоса в отдалении. И — дыхание. И наконец тишина.
После долгой паузы снова шум океана. И — прежний голос. Хотя теперь он звучит невнятно. То ли — искажен, то ли — подделан, то ли его обладатель находится в состоянии наркотического опьянения или готов вот-вот заснуть: "Л-лед... д-д-домашний... гены... ложка...
у-у-ужасные в-в-ещи... К-казанит м-м-я... 3-з-зеленый дефл м-м-мня спне. З-з-зееленый дефл м-м-ня спне. З-з-заставлят м-м-мня делть в-вещи. М-м-могу в-в-видть... мальчишка... червяк... от него..."
Голос
Мы прослушали снова. А потом — в третий раз.
— "Зеленый дефл", — проговорил помощник прокурора Питер Хэйт.
— "Зеленый дефл у меня на спине", — произнес Винтерс.
— "Зеленый дьявол у меня на спине", — сказал Мартин. — «Заставляет меня делать...»
— "Казнит меня", — предположил я.
Пэриш уставился на меня.
— Мне тоже так показалось, — заметила Карен.
В комнате воцарилась гнетущая тишина. Винтерс обвел стоящих взглядом, всматриваясь в каждое лицо. Карен попросила включить пленку еще раз. Мы снова стали слушать.
Вдруг изнутри моего тела выплеснулась холодная волна изумления и накрыла меня с головой.
Что-то здесь не так. Причем очень даже не так.
Что-то, чему я не могу верить.
Не только в том, что мы сейчас услышали, но и в том, что следователи так быстро наткнулись на эту запись. Дом полон смертью, кровью, тайнами, возможно, отпечатками пальцев, следами ног, наверняка где-то обязательно найдутся волоски и крохотные волокна, а эти парни ни с того ни с сего вдруг решили врубить стереосистему? Похоже, Винтерс заметил сомнение в моем лице. Он посмотрел на помощников прокурора, на своих следователей и заявил:
— Ни слова о магнитофонной записи. — Его удар пришелся прямо по мне.
— Ни слова о надписях на стенах, — добавила Шульц.
— И, конечно же, ни слова о том, что вы, ребята, находили то же самое и в домах Эллисонов и Фернандезов, — в унисон им, с той же интонацией, проговорил я. — Ну и чего вы добились утаиванием правды?
— Мы хотим, чтобы и этот вопрос тоже не возник на страницах «Журнала», — сказала Карен. — В противном случае мы сделаем так, что до конца дней своих ты вообще не будешь допущен ни на одно место преступления, если оно произойдет в нашем округе.
— Но почему?
Винтерс схлестнулся со мной взглядом.
— Мы надеялись схватить его прежде, чем он сделает это снова. Все так просто, Рассел. Мы даем тебе эту тему. Но ты не потопи нас. Помоги нам. И не забудь, что ведро крови, выплеснутой на первую полосу газеты, еще никому не спасало жизнь. Уверяю тебя, это не только моя точка зрения...
В наступившей тишине Пэриш неотрывно смотрел на меня; Карен упорно глядела себе под ноги и кусала губы; Винтерс вздохнул и уставился прямо перед собой в пространство.
Я был слишком ошарашен, чтобы что-то соображать. Единственное, что я догадался сделать, — так это попробовал извлечь из паузы хоть какую-нибудь пользу.
— Но позвольте мне прослушать и остальные пленки, — сказал я. — Дайте взглянуть хотя бы на снимки стен тех домов.
— Не пойдет, — отрезала Карен. — Никогда.
— Хорошо, — кивнул Винтерс. — Согласен.
— Сэр, но Монро ведь репортер... — возразила Карен.
— Именно поэтому он и продаст нам свою совесть за статью в газете, — сказал Винтерс, подлинный мастер искусства приспособленчества. — Правильно, Расс?