Летний ангел
Шрифт:
Их разговор в пабе десять минут назад.
— Хочешь выпить?
— Нет. А ты?
— Нет.
— Тогда чего же мы ждем?
Одежду они сорвали еще в прихожей. Церковная башня застыла в окне черным неподвижным силуэтом.
Звонили колокола, отбивающие два часа ночи, когда Малин помогала Даниэлю стащить белую застиранную футболку. Прикосновение жесткой чистой ткани, его кожа, жар которой она ощутила своей грудью, его слова: «Малин, не торопись! Потише!» — но тут все ее тело затряслось от спешки, ей захотелось до боли, и она шепнула ему:
— Даниэль,
«Ты всего лишь тело, Даниэль, и не пытайся меня провести, я так легко не куплюсь».
Он втолкнул ее в кухню; изуродованные часы из «ИКЕА» отстукивали «тик-так», а черно-серый силуэт церкви высился за окном на фоне застывших от засухи ветвей.
— Вот так, — сказал он, а она лишь молча развела ноги, впуская его, — он был такой горячий и твердый, она откинулась назад на столе, разбросав руки, а чашка с недопитым утренним кофе соскользнула на пол и разлетелась на осколки.
Потом она оттолкнула его и, не говоря ни слова, направилась в спальню. Он пошел следом.
Она стояла у окна, оглядывая двор, улицу за ним, немногочисленные огоньки в окнах домов.
— Ложись.
Он повиновался.
Обнаженное тело Даниэля в постели, его член, устремленный ввысь чуть наискосок, к пупку. У окна — сейф с ее служебным пистолетом. Даниэль закрыл глаза, вытянул руки к изголовью кровати, а она выждала еще несколько секунд, пока мучительное желание не превратилось в настоящую боль, и лишь тогда шагнула к нему, снова позволила ему войти в нее.
Мне снится, что змеи снова ожили, где-то в другом месте. Я вижу, как девочка твоего возраста, Туве, идет среди черно-зеленых деревьев в ночном парке или в лесу возле какого-то озера с черной водой — или у голубой воды, пахнущей хлоркой. Вижу, как она ступает на пожелтевшую траву, а где-то вдали фыркает поливальный агрегат, орошая каплями только что подстриженные кусты сирени.
Туве, мне кажется, я вижу это наяву.
Все происходит у меня перед глазами, и я коченею от ужаса: некто неизвестный выскальзывает из укромного уголка в темноте, подкрадывается к ней сзади, валит на землю, и корни деревьев обвивают ее, впиваются в тело, как настоящие живые змеи, чьи туловища заполнены кипящей лавой.
Она кричит, но не слышно ни звука.
Змеи гонятся за ней по огромной равнине, когда-то плодородной, а ныне выжженной солнцем. Земля потрескалась, а в глубоких трещинах бурлит зловонная горячая тьма, словно кто-то жарко шепчет: «Мы уничтожим тебя, девочка. Иди сюда! Мы уничтожим тебя…»
Я кричу, но не слышно ни звука.
Это ведь всего лишь сон, правда? Туве, скажи, что это всего лишь сон.
Я протягиваю руку, ощупываю простыню рядом с собой, но там пусто.
Янне, тебя нет рядом, нет твоего горячего тепла.
Хочу, чтобы вы немедленно вернулись домой.
И ты ушел, Даниэль. Унес свое холодное тепло и оставил меня наедине с этим сном, наедине с собой в этой мрачной комнате.
Мне кажется, это был кошмарный сон. Или все-таки хороший?
2
Сейчас
Оба они загорелые и отдохнувшие, их улыбки обнажают ослепительно белые зубы. Янне, такой мускулистый, уже искупался перед завтраком в гостиничном бассейне. Когда он вылезал из воды, красивая местная женщина уже ожидала его с чистым выглаженным полотенцем.
Туве сияет, как солнце, одаряет отца еще более широкой улыбкой и спрашивает:
— Папа, чем сегодня займемся? Позавтракаем рисом с медом и орехами в буддийском храме из белого мрамора? Таком, как на картинке в путеводителе?
Малин поправляет одной рукой солнцезащитные очки, и образы испаряются. Она крепче сжимает руль велосипеда, проезжая мимо киоска, торгующего азиатскими блюдами на улице Сентларсгатан перед площадью Тредгордсторгет. Думает о том, что, если дать воображению разыграться, оно может завести куда угодно, создать любые сцены с какими хочешь людьми, нарисовать карикатуры даже на тех, кого ты лучше всех знаешь и больше всех любишь.
Это работает инстинкт самосохранения. Пусть сознание вылепит пародию из этой смеси тоски, тревоги и зависти.
Часы показывают четверть восьмого: Янне и Туве сейчас, скорее всего, на пляже. К тому же Янне терпеть не может мед.
Малин сильнее давит на педали, ощущает легкий запах дыма, видит город в желтых тонах через стекла солнцезащитных очков.
Тело начинает просыпаться, одолевая внутреннее сопротивление. Кажется, сегодня еще жарче. Смотреть на градусник за кухонным окном не хотелось. Асфальт под колесами кажется маслянистым: такое ощущение, что размякшая земля в любой момент может лопнуть, выпуская наружу сотни пылающих червей.
Лето — время велосипедистов.
В центре расстояния небольшие, и в это время года все в Линчёпинге ездят на велосипедах, если только не мешает жара. На самом деле Малин предпочитает машину, но, похоже, бесконечные разговоры об экологии в газетах и по телевидению дали всходы у нее в мозгу. Подумайте о новых поколениях. Они имеют право на живую планету.
В это время дня Малин одна на улицах города. В витринах магазина «Н&М» на площади — плакаты о распродаже, слова выделены пылающими красными буквами над изображением известной фотомодели, имя которой Малин никак не может вспомнить.
Распродажа. В этом году скидки на тепло. Перепроизводство тепла.
Остановившись перед красным сигналом светофора у «Макдоналдса» на углу Дроттнинггатан, Малин поправляет бежевую юбку, проводит рукой по белой хлопчатобумажной блузке.
Летняя одежда более женственна. В этом Малин чувствует себя вполне сносно, а в такую жару юбка однозначно лучше, чем брюки.
Пистолет в кобуре спрятан под тонким льняным жакетом. Она вспоминает, как они с Заком ходили в тир, с одинаковой настойчивостью засаживая пулю за пулей в черные картонные мишени.