Летние сумерки (сборник)
Шрифт:
Оставаясь наедине, эти секс-поэты понимали друг друга с полуслова; их беседа напоминала диалог двух ненормальных. Левутин вполне серьезно советовал Даюнову написать пособие: «Сто способов соблазнения женщин». Даюнов (тоже не играючи) обещал Левутину подтвердить в трактате его авторство на некоторые нюансы секса.
Они никогда не соперничали из-за женщин. Утонченному Даюнову больше нравились интеллигентные женщины с небольшой порочностью. «Чистых» интеллигенток он считал слишком рафинированными, а чересчур порочных — вульгарными; он «балдел» от «золотой середины». Злонамеренного Левутина наоборот, притягивали крайности —
В одном они безоговорочно сходились, что треть всех мужчин — импотенты, треть — «голубые», которые «считают лучшими девочками — мальчиков», потому и ходят по улицам сотни неудовлетворенных женщин, «рыскают голодными глазами».
— …Мы должны им помочь, — смеялся Даюнов. — Не зря же нас природа наградила кое-какими возможностями.
— Пусть они нам помогают регулировать гормональный баланс, — хмыкал Левутин. — И пусть будут благодарны, что мы разбудили их инстинкты.
Поэзия в их беседах занимала второстепенное место.
С годами Даюнов стал привередливым эстетом: малейший изъян во внешнем облике, неудачная фраза женщины расхолаживали его; он уже кадрил без вдохновения, по трафарету, повторяя проверенные, обкатанные фразы, уже всерьез хотел жить одновременно с тремя женщинами: с красоткой «выходить в свет», со святошей вести любовные игры, сексом заниматься с развратницей; он рассчитывал на милосердие и отзывчивость сожительниц, хотел чтобы они меж собой дружили, и были ему преданны, как собачки, а он время от времени приводил бы, для разнообразия, четвертую. Для него почти стерлась грань между праведником и прожженным грешником.
Левутин с годами сохранил верность выбранному пути, но от пресыщенности стал извращенцем, с садистским уклоном. Его перестали интересовать нормальные женщины — только с патологией: маленькие, почти лилипутки или великанши, с непомерно огромной грудью или с «нулевкой», очень худые — «скелеты», волосатые и прочие. Ко всему, эти необычные женщины должны были иметь и другие заметные отклонения от нормы: быть истеричками, тихопомешанными, старыми девами (Левутину доставляло удовольствие унижать их в постели), слезливыми или чересчур веселыми, которые беспрерывно смеются и продолжают смеяться в постели. Хотя, какая постель?! Он уже давно занимался сексом не раздеваясь: в ванной, на столе, на полу — только что не на потолке; и мечтал на рояле, но инструмента у него не было.
По вечерам Левутин бродил по улицам и, словно волк, выискивал жертву — смотрел на женщин как на самок, мысленно каждую раздевал и прикидывал, что от нее можно ожидать. Чем дольше никто не попадался, тем сильнее его охватывал азарт охоты.
Как-то Левутин сел на речной трамвай, решил доплыть до Парка культуры, осмотреть танцплощадки. И вот, стоя на палубе рядом с женщиной — внешне ничего особенного, — он вдруг почувствовал, что от качки возбудился. Заключив пассажирку в свои ядовитые объятия, он увел ее на корму (как бы почитать стихи) и опрокинул на канаты и спасательные пояса.
На следующий день повторил поездку и вновь испытал влечение к совершенно обычной попутчице. Он пришел к выводу, что пароходная качка — отличный катализатор и решил обзавестись собственным плавсредством; на дачном участке тетки выкопал озеро, купил моторную
— Здесь романтичней!
Даюнов посоветовал ему построить кровать в виде ладьи и установить под ней раскачивающий вибратор, а прежде чем укладывать женщину, включать магнитофон с записью плеска волн.
Постепенно Левутин стал замечать, что и извращенный секс его плохо удовлетворяет. Если в молодости он возбуждался от мелькнувшего оголенного колена, в зрелости — от фривольной открытки, то последнее время на него не всегда действовал и стриптиз и порнофильмы, ему еще нужен был допинг, как минимум — две рюмки коньяка. Он стал уставать от секса и, случалось, ненавидел всех женщин.
— Они отрывают слишком много времени. Если бы не это проклятое женское сословие, даром, впустую потраченные дни, я добился бы гораздо большего, — говорил он Даюнову, но с тупой последовательностью продолжал кадрить женщин и со злостью спать с ними — для счета, чтобы достичь заветной цифры, которая и так уже впечатляла и, по словам Даюнова, «в ней было больше поэзии, чем в его стихах».
Вскоре у Левутина открылась язва желудка, разболелись печень и почки, и он вдруг почувствовал всю бессмысленность своего существования. «Так пройдет и оставшаяся жизнь, — размышлял он. — Сам себя закапываю в могилу — беспорядочный секс, выпивки, курево…». Ему захотелось жениться на девушке из интеллигентной семьи, чтобы она занималась балетом и музыкой, была домашней и послушной, чтобы заменила ему домработницу, машинистку, няньку, врача, мать, но при этом ей было бы… не больше двадцати лет. А между тем, его шансы на счастливый брак с каждым годом уменьшались. Девушки уже не засматривались на него; женщины еще отмечали, но уже не так часто, как раньше.
После сорока лет, весьма «поизносившись», Даюнов вдруг обнаружил, что чем меньше он может, тем сильнее его тянет к женщинам. Такой поворот его настораживал, он предвидел, что в старости от этого можно спятить. Многочисленные любовные связи, их опустошительное воздействие заводило его в тупик; он уже путал имена, забывал про свиданья, обещал что-то одной, а делал для другой, его уже больше привлекало само течение романа, чем его конечный результат. Временами он чувствовал отвращение к себе, вся предыдущая жизнь (кроме первого брака) казалась ему недостойной и мелкой, но перебирая «любовную» фототеку, возвращаясь в прошлое, все же испытывал гордость от побед и убеждался, что когда-то правильно обозначил свое высшее устремление. Он совершенно забывал о поражениях, которых все же было не меньше, чем побед, особенно последнее время.
Именно после сорока лет, судьба ежедневно стала подкидывать Даюнову неожиданные встречи. Как-то поздним зимним вечером он пошел выносить помойное ведро (ему только пересечь двор) и подумал — «неужели и сейчас что-нибудь произойдет?». Возвращается в подъезд, а там в углу плачущая женщина в шубе на голое тело.
— Вы сказочно прекрасны, — сказал Даюнов без всякого вдохновения, по привычке. — Но кто вас обидел?
— Никто… была в компании, вышла на свежий воздух… Я ведь легкомысленная, за хлебом пойду и три дня меня нет… Я почти проститутка, все мужчины от меня бегут…