Леся Украинка
Шрифт:
После этих проникновенных и справедливых суждений Леси Украинки о Парижской коммуне, где впервые была осуществлена, пусть и не на долгое время, диктатура пролетариата, нет оснований сомневаться в ее глубоком понимании основных идей марксистской теории пролетарской революции. Именно это прежде всего поднимает поэтессу над ее предшественниками — революционными демократами — и ставит в ряды борцов, исповедующих марксизм.
Много ли нашлось в те времена поэтов, в творчестве которых так органично сливались бы голос музы и голос политической борьбы? Вряд ли. К тому же пропаганде идей пролетариата служили не только публицистические выступления Леси Украинки, но и ее художественное слово,
Примерно за год до II съезда РСДРП был создан организационный комитет, который издавал немало прокламаций, популяризировавших идеи «Искры». В одной из и их после лозунга «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» была заверстана переведенная на русский язык строфа из стихотворения «Слово мое, почему ты не стало…»:
Звякнет клинок о железо цепей, Эхо пойдет по твердыне царей, Встретится звяканье многих мечей С гулом иных, не тюремных речей.Слово и дело для Леси — единый акт бытия. Если надо, не чуралась она и черновой работы, например занималась распространением нелегальной печати. Некоторые следы этой деятельности сохранились в архивных документах царской полиции. Один из них свидетельствует, что в 1902 году после ареста группы социал-демократов и следствия по их делу установлено участие Леси в распространении газеты «Искра». В это время Леся была за границей — лечилась в Италии, в Сан-Ремо, и Киевское жандармское управление обратилось в Петербург за санкцией на ее арест по возвращении в Россию. Департамент полиции ответил: «Что же касается… выбывшей за границу дворянки Ларисы Петровны Косач, то об обыске ее по возвращении в Россию будут отданы департаментом полиции соответствующие распоряжения на пограничные пункты с тем, чтобы о результатах обыска Косач и направлении избранного ею пути было сообщено одновременно департаменту полиции и вашему превосходительству, а в случае задержания ее она была бы препровождена в ваше распоряжение».
Задержать Лесю не удалось — ее предупредили об этих замыслах полиции, и при обыске в Одессе у нее не обнаружили никакой «крамолы».
МИНСКАЯ ДРАМА
Застарелая болезнь легких Мержинского неожиданно вспыхнула с необычайной силой, и с каждым днем здоровье его ухудшалось. Денег на лечение — ни гроша, и при этом полнейшая неустроенность — его приютили минские родственники. Еще весной, когда Леся побывала в Минске, врачи не сказали ничего утешительного. Осенью Леся снова прибыла в Минск. И вновь печальная встреча, невеселые разговоры…
С приближением зимы состояние Мержинского становилось угрожающим. Леся очень тяжело переживала это. К тому же дома неприятности — родители не одобряли поведения дочери: сама после стольких недугов едва на ноги поднялась, а теперь изводит себя еще чужой бедой. Хотя и понимали они и в душе сочувствовали ей, все же побеждала тревога за судьбу дочери. Они не упрекали ее вслух, не препятствовали поступать так, как хочет. Только молча осуждали происходящее.
Ох уж эти немые конфликты, сколько страданий приносят они! Леся, в свою очередь, жалела родителей, которым приносила столько хлопот, но никогда и на миг не колебалась, она вся на стороне обреченного, она с тем, кто мучается и погибает. Разве можно бросить человека — близкого человека! — когда он ждет тебя, храня надежду на спасение?
Ближайшие друзья — брат Михаил и сестра Ольга — как могут поддерживают Лесю. Пересылая сестре письмо врача Элиасберга, лечившего
Невыразимая печаль звучит в эти дни в ее стихах:
Все, все покинуть, до тебе полинуть, — Miй ти единий, мій зламаний квіте! Все, все покинуть, з тобою загинуть, То було б щастя, мій згублений свiтe!Лесю не радовало, а скорей раздражало, что она сама чувствовала себя в этот период неплохо. Она в сердцах говорит Лиле:
— Часто все говорят, что я теперь здорова и что это должно быть для меня очень ново и приятно! Если бы они знали, что быть здоровой только одной для меня ничего не значит. Не радует, вовсе не радует мое здоровье!
В начале января 1901 года Леся снова в Минске. В этот раз приехала не проведать больного — ухаживать за ним, так как почти все знакомые и товарищи его находились вдали от Минска — кто в ссылке, кто на каторге, кто за границей. В критическую минуту пришли на помощь Лесины родители: писали ей в Минск, давали советы, как ухаживать за больным, обращались за консультациями к киевским врачам.
«Милые мои мама и папа! — писала Леся. — Спасибо вам, что подали весточку, а то я уже начала беспокоиться, не случилось ли что дома, так как все молчат. Я и так боюсь, мамочка, что мое несчастье отразится на твоих и без того слабых нервах. Не буду, конечно, уверять тебя, что будто бы мне теперь легко жить, — это было бы ложью, но лишь напомню тебе, что я очень вынослива, значит, ты можешь быть уверена, что мне никакая опасность не угрожает. Временами даже досада разбирает, что я чересчур вынослива…»
Силы Мержинского таяли с каждым днем. Ничто уже не могло его спасти. Никакие врачи не помогут тому, для кого нужно «чудо»… Он не поднимался с постели, мало разговаривал.
Почти два с половиной месяца Леся преданно и самоотверженно боролась за жизнь своего друга. Но спасения не было — 3 марта он скончался у нее на руках.
Измученная, обессилевшая, разбитая, возвращалась она домой. Не любила показывать людям свое горе. Не выплескивала даже в присутствии друзей и родных, старалась спрятать его в себе. А как это тяжко, как невыносимо тяжко! Лишь белые листики бумаги знали все:
Уста твердят: ушел он без возврата. Нет, не покинул, — верит сердце свято. Ты слышишь, как струна звенит и плачет? Она звенит, дрожит слезой горячей Здесь, в глубине, трепещет в лад со мною; Я здесь, я здесь всегда, всегда с тобою!Потеря дорогого и близкого человека невыносимой тяжестью легла на сердце поэтессы. Тяжело и долго она переживала эту утрату, но не согнулась, не впала в отчаяние. Позже она писала:
И пусть тогда проходит год за годом, Пусть век мой уплывает по теченью, — Ты будешь красотою жить в цветах, А я слезою в песнях жить останусь.