Леся и Рус
Шрифт:
— Завтра заедешь, оформим документы, и вали на все четыре стороны.
— Серьезно? И прокурор отпустит?
— А мы спрашивать не будем. Ты не на подписке. Будет повестка, приедешь. Думаю, твой благоверный тебя на личном самолете доставит.
— Не доставит, — парирую я. — Мне нельзя летать, Миш.
— Считай, что я ничего не слышал, Огнева. Главное, убедить прокурора.
Убедил. Не знаю, как, но смог. И в полдень я уже сижу в вагоне поезда и наблюдаю в окно, за которым ускользает прежняя жизнь. И начинается совершенно новая. Моя. Настоящая.
Глава двадцать вторая:
И каждый рисунок мой —
Признанье тебе в любви…
Марк Тишман «Я рисую»
Четыре недели. Проклятые двадцать восемь дней, когда мне хочется не только убить каждого идиота, угробившего мой проект, но и сдохнуть самому. Надо же додуматься использовать для опорных балок изъеденное насекомыми дерево. Да оно же у меня в руках рассыпается! Хорошо, крыша рухнула, когда в здании были только рабочие, а не сотня-другая детишек. Построили, мать его, детский центр!
Рычу, сжимая кулаки, и тут же матерюсь от боли в пальцах. Смотрю на свою «железную» руку. Девять штифтов, мать их. Она и по ощущениям тяжелая, что та балка, раздробившая к чертям все кости.
Все тело такое, словно по мне бетоноукладчиком проехались. Выдыхаю рвано.
— Ты жив и это главное, — говорит уставший Кот. Проводит рукой по отросшим волосам.
Слова звучат как сквозь вату. Боль размывает сознание. Смотрю на прошитую штифтами свою руку. В каждом пальце торчит эта металлическая дрянь. В каждом пальце рабочей руки.
— Как… — облизываю пересохшие губы. — Как Богдана?
— Волнуется. Рвется к тебе, и позвонить маме.
— Нет, — порываюсь сесть, но боль рвет мышцы. Сашке нельзя звонить. Ей нельзя волноваться.
— Лежать! — рявкает Кот. — Стас тебя не для этого вытягивал!
Стас…Беляев приехал три дня назад по моей просьбе. Привез гениального инженера, чтобы проверить безопасность нашего…моего детского центра. Проверил, твою мать!
— Как…он?
Помню, как он налетел на меня за секунду до обрушения. Благодаря ему я сейчас живой и относительно целый.
— Два придурка, — хмурится Кот. — У одного дочь и беременная жена. У другого…
— Дури слишком много, — хриплый голос от дверей.
И следом:
— Папа, — всхлипывающий голос Богданы. Поворачиваю голову на голос.
Она переминается в пороге, ее маленькая ладошка в руке Стаса. Окидываю беглым взглядом Беляева: ссадины на лице, рука на перевязи и на одну ногу не становится. А в остальном…живой и хорошо уже.
Ловлю взгляд дочери. В ясной зелени стоят слезы.
— Все хорошо, Звездочка.
Эти слова словно спусковой механизм. Она налетает на меня маленьким тайфуном и только каким-то чудом не задевает сложную металлическую конструкцию, сращивающую кости, мышцы и прочую хрень, что позволит мне если не рисовать, то хотя бы работать. Остаться инвалидом – не для меня. У меня дочь и…сын. И хоть Сашкин гинеколог сказала, что пол еще не установить, я точно знаю – пацан. Нашей рыжей девчонке нужен защитник.
— Я…так испугалась, — всхлипывает моя Звездочка, обнимая за шею и прижимаясь влажной щекой к моей щеке. — Маме позвонила.
Все внутри холодеет от этой мысли. Позвонила. Черт! Ей ж нельзя
— Я ей ничего не сказала, — Богдана садится на край кровати, ладошками растирает слезы.
— Умница. Вот снимут с меня эту штуку, — Богдана смотрит на штифты так, словно самого страшного монстра увидала. — И сделаем ей сюрприз. Да?
— Да.
— Только, знаешь, — говорить трудно. От наркоза мутит и Кот явно не одобряет мою разговорчивость, но нужно рассказать Богдане о будущем брате. — У тебя скоро будет братик или сестричка. Ты не против?
— Откуда ты знаешь? — удивляется Богдана, округлив и без того большущие глазищи.
Стас фыркает в дверях. Кот тихо смеется.
Кажется, сейчас я стал копией своей изумленной дочери. Но она, видимо, мое удивление за что-то другое, потому что тарахтит тут же.
— Мне мама рассказала в тот самый день.
Тот самый день — день, когда Воронцов отдал мне дочь. Сам. И совсем не потому, что я мог сломать его жизнь на раз-два с теми доказательствами и свидетелями, что раздобыл Рощин. А потому, что так хотела Виктория. Оказалось, он действительно ее любил. И не убивал. То, что Богдана приняла за убийство – было несчастным случаем, который Воронцов выдал за самоубийство. По крайней мере, именно так оценил Рощин признание Воронцова. Но тогда все выглядело иначе для маленькой перепуганной девочки. И расскажи она кому-нибудь, его бы просто уничтожили вместе с карьерой. И он сделал то, что сделал: превратил Богдану в аутистку и спрятал от всего мира. Надеялся, что похоронил секрет о происхождении Звездочки вместе с женой, которая докопалась до правды. Которая хотела найти меня. И нашла. Даже спасла в какой-то степени, попросив своего друга Марка Котова об одолжении. И Кот, который дружил с Викой еще со школы, не смог ей отказать.
— Обставила тебя дочурка, Рус, — смеется Стас.
— Вот же… — пытаюсь злиться, но не получается. — Почему не рассказала? — знал бы тогда, хрен бы уехал без нее.
— Мама сказала, это наш секрет.
Шпионки, епрст.
— Да, Богдана, с тобой хоть сейчас в разведку, — поддерживает веселье Кот. — А сейчас домой. Отцу нужно отдыхать и начинать думать головой.
Богдана чмокает меня в щеку и на удивление покорно топает за Марком. Остаемся только мы со Стасом.
— Спасибо, — хриплю, когда он подходит к моей койке.
— Обращайся, — ухмыляется. — Ты просто как Баки Барнс, — скалится, изучая мою истыканную штифтами руку.
— Не знал, что ты фанат комиксов.
Растирает подвязанную руку.
— Одна из моих немногочисленных слабостей. После жены и детей.
Киваю, устало прикрыв глаза.
— Стас, — останавливаю его в дверях. — Как ты понял, что…
— Ева любит меня?
Киваю. Реальность медленно ускользает. Слабость берет свое.
— Она приручила моих демонов…
Я смотрю на свою руку, прислушиваюсь к себе и понимаю Стаса. Сашка стала моей слабостью, моим уязвимым местом и вместе с тем силой, что столько лет день за днем вытаскивала из темноты. И демоны, наконец, заткнулись. Рядом с ней раз и навсегда. Как и сказал Стас – она приручила моих демонов. Нет, не истребила. Просто они больше не имели надо мной власти. А я уехал, оставив ее одну. Предоставив ей право выбора. Дурак.