Лесной Охотник

МакКаммон Роберт Рик

— Все в порядке, — прошептала она, ее глаза снова закрылись, но из последних сил она сжала его руку. — Ответишь, когда я проснусь.

Она вдохнула и выдохнула. Он слышал, как ее дыхание становится все более редким. Вскоре ее тело начало расслабляться, шея будто вытянулась, голова упала на грудь. В какой-то момент, пережив одну из своих маленьких смертей, Майкл вновь посмотрел на нее, понадеявшись увидеть сияние раскрытых серых глаз и улыбку…

Но ничего не было.

Он почувствовал, как она умирает, потому что в комнате вдруг стало так темно, а он ощутил себя самым одиноким существом на свете.

Через

несколько минут Майкл поднялся, осознав, что она не вернется. Шаткой походкой дошел до ванной и, едва успев добраться туда, уронил свое тело на холодную плитку, закрыл руками лицо, и глухие рыдания, наконец, прорвались из его горла, а по щекам полились слезы впервые за долгое-долгое время…

Она была права, подумал он, когда слезы высохли, наверное, мне и впрямь нужно побриться. Мысль о том, что Франциска даже никогда не знала его настоящего имени, полосовала его сердце холодным лезвием бритвы… а холодное лезвие бритвы, когда рука дрогнула от шока, вызванного этой мыслью, слишком глубоко зацепило его щеку. Затем, пока из семи порезов после бритья текла кровь, он вернулся в комнату, остановившись над ее телом, и допил последний бокал шампанского. Некоторое время он сидел на кровати рядом с телом Франциски Люкс и просто смотрел на нее. Казалось, что она просто спит, но, когда он прикоснулся к ее руке, то почувствовал, что это уже не рука живого человека. Слезы вновь обожгли ему глаза, заставив шмыгнуть носом…

У тебя вид побитого щенка, вспомнил он.

Что ж. Так и есть.

Осталось последнее. Нужно было осторожно уложить ее в постели, расправить смятые простыни и пригладить черные волосы, раскинувшиеся на подушке. Она должна быть столь же прекрасной, сколь всегда была.

Лицо ее сохраняло спокойное выражение, а в уголках губ будто застыла секретная улыбка. Возможно, она знала что-то, чего не знал Майкл Галлатин?..

Хороших тебе снов, горько прошептал он ей.

Он тоже устал. Слишком устал. Он чувствовал себя измученным и утомленным и даже больным. Ему хотелось бы лечь и видеть прекрасные сны рядом с ней… но нужно было собираться и направляться в Безопасный Дом.

Он услышал шаги у самой двери. Скрипнули половицы.

Они не дали себе труда постучать.

Тяжелый ботинок врезался в дверь, и мужчины в кожаных плащах цвета эбенового дерева влетели в номер, как злые осы, готовые ужалить свою жертву. Вслед за ними в номер 214 вошла массивная фигура с красным лицом и в белом костюме. Снеговик Гестапо прошагал мимо майора, когда двое его помощников схватили Майкла и приложили головой о стену так, что от стука картина со златокудрой девушкой упала на пол, сорвавшись с крюка.

Риттенкретт подошел к краю кровати и посмотрел на Франциску, прищурился, произнес ее имя, а затем протянул руку в попытке разбудить ее. Похоже, именно в эту секунду он понял, что эта женщина никогда не пробудится ото сна.

— Эй, Зигмунд! — позвал он.

Бухгалтер подошел, приподнял простынь и попытался нащупать пульс, затем наклонился вперед в надежде почувствовать дыхание. Когда и эта попытка не увенчалась успехом, он приложил руку к ее груди, ища пропавшее сердцебиение.

По итогам своего исследования, Зигмунд покачал

головой. Риттенкретт повернулся к майору, и лицо его было красным, как раскаленный светильник.

— Ты, — прорычал Риттенкретт, указав на него своим толстым пальцем. — Сделал эту грязную работу? Да? Спроси его хорошенько, Росс.

Пока двое мужчин держали Майкла, Росс шагнул вперед и ударил его в живот кулаком, затянутым в черную перчатку. Второй удар был сильнее первого, а третий заставил ноги Майкла подогнуться. Прежде, чем он сумел найти равновесие, рука схватила его за волосы, после чего последовал удар в нос, и обе ноздри принялись обильно кровоточить.

— Поосторожнее с кровью, — предупредил Риттенкретт, отступая на шаг. — Господи, дайте ему полотенце! Вставай, майор Йегер! Хотя… это ведь не твое настоящее имя, верно? Как ты убил Франциску?

Риттенкретт прочистил горло и повернулся к Зигмунду, державшему в руках два бокала шампанского. Майкл молчал.

— Мы узнаем, — пообещал огромный краснолицый гестаповец. — Итак, следующий вопрос: почему ты убил Франциску?

Майкл снова не ответил. В этом не было никакого смысла: в комнате находилось восемь человек, и, по крайней мере, четверо из них были вооружены. Из носа струилась кровь, в голове стучало и гудело. Он почувствовал, что слабые волоски волчьей шерсти появляются у него на боках и на спине, но волна превращения быстро схлынула.

Он никогда не смог бы покончить с собой, но сейчас ему было так больно и тошно на душе, что к смерти от чужих рук он относился спокойно. Даже приветствовал ее. Майкл был героем и одновременно был никем. Он был темной тварью, которая сумела убить совершенную женщину, любившую его, идеальную упаковку… и неважно, в чем состояли ее прегрешения — ему не удалось сдвинуть с места землю и небо, чтобы спасти ее.

Он заслуживал смерти. Заслуживал умереть жестоко и мучительно.

И эта смерть уже началась.

— Мы забираем тебя отсюда, — возвестил Риттенкретт. — Никакой одежды не надо: там, куда ты едешь, ты более ценен в чем мать родила. Не придется срезать с тебя одежду острыми предметами, которые потом могут и кожу твою испытать на прочность, — он подошел вплотную к кровоточившему лицу Майкла, хотя и не слишком близко, чтобы не рисковать чистотой своего костюма. — Я надеюсь, ты вдоволь ею насладился. И это так, судя по твоему стояку. Так или иначе, сейчас ты отправишься в театр Гестапо, и там тебя будут иметь уже совершенно по-другому. Зигмунд!

Бухгалтер ударил Майкла по голове, не тратя лишней энергии, действуя быстро и эффективно.

Они вытащили обнаженного, истекавшего кровью майора в коридор. Оставшаяся в номере пара людей принялась обыскивать кровать в поисках каких-либо улик. Один из них ухмыльнулся, а второй сжал кулак, после чего насмешливо указал на промежность своего напарника.

Глава тринадцатая. Комната

Сквозь ветер и снег по темным и пустым улицам Берлина неслись два черных седана, прорываясь через кошмары оставшихся в городе членов Внутреннего Кольца, которые все еще надеялись устроить диверсии, укомплектовать книги и документы или зачать ребенка во славу новой Германии.