Лесной фронт. Дилогия
Шрифт:
После майора слово взял Уткин. Пилот был краток. В ораторском мастерстве он тягаться с командиром не мог, но и его речь, в основном о сражениях с фашистами в воздухе, слушателям понравилась. Интересно, кто-то, кроме меня, еще обратил внимание, что Уткин был летчиком не боевой, а транспортной авиации? Я, конечно, понимаю, что он много общался и с боевыми летчиками, но некоторые моменты пилот описывал так, будто сам принимал участие в тех воздушных боях. Впрочем, его речь тоже мне понравилась.
Когда летчик закончил и, под аплодисменты партизан, отошел в сторону, его место занял корреспондент. Говорил он долго и красиво. Сразу чувствовалось, что человек творческий и со словом обращается куда ловчее, чем
И в завершение митинга снова выступил майор. На этот раз говорил он гораздо меньше – высказал еще раз благодарность вестникам с Большой земли и повторил слова о скорой победе, заметив при этом, что до победы нам придется зубами вгрызться в глотку врага. После того как было объявлено об окончании митинга, партизаны расходиться не спешили. Сначала всем скопом, а потом распавшись на более мелкие группки, они обсуждали услышанное. Настроение у всех, как я заметил, было приподнятое. Опять же подумал, что значение подобных мероприятий, в моем времени сильно опошленных, сложно переоценить. По лицам бойцов и долетавшим со всех сторон обрывкам фраз я понял, что они действительно готовы грызть врага зубами, лишь бы выгнать его со своей земли. А вы говорите – «агитация и пропаганда»…
Желающих проводить гостей было столько же много, как и вчера, когда надо было их встречать. Снова командиру пришлось запрещать массовый поход к самолету – допущены были только командиры взводов, бойцы, которые переносили к самолету раненых, и наша медчасть – Ксанка с Олей. Я, воспользовавшись своей дружбой с Колей, тоже затесался в группу провожающих. Впереди всех, что-то обсуждая, шли командир с Уткиным и Певцовым. В руках у пилота я заметил два завернутых в мешковину пакета – улетал от нас он не с пустыми руками. В первом пакете, судя по форме, был захваченный мной саквояж с документами, а во втором – письма партизан.
С письмами вообще вышла интересная история. Еще утром, когда в лагере появились люди с Большой земли, протянувшие ниточку связи за линию фронта, многим пришла в голову идея передать через них весточку своим родным и близким. Но сразу же возникла проблема – бумага в отряде была страшным дефицитом. Только у радиста имелись два блокнота, предназначенные для составления шифровок, да у майора в планшетке сохранилась тетрадь. Точно такая же проблема была и с карандашами. Поэтому по лагерю, в поисках хоть клочка бумаги и огрызка карандаша, начали бегать целые толпы. Несколько раз вспыхивали ссоры, когда немногие счастливчики, таки разжившиеся где-то письменными принадлежностями, отказывались делиться своей добычей со всеми желающими – если б разделить те несколько добытых листков на всех, каждому достался бы клочок не больше почтовой марки. Особенно досталось тогда Горбунову. Завскладом вскоре устал отвечать бойцам, что бумаги у него нет, и устроил целый скандал. Со своими жалобами он дошел даже до майора. Видя такую ситуацию, положение спас Певцов, у которого имелось несколько блокнотов. Два блокнота
Когда окончательно стемнело, самолет вручную выкатили на взлетную полосу, и, пока бойцы грузили раненых, остальные принялись прощаться с гостями, отбывающими за линию фронта. Хотя количество провожающих было строго ограничено командиром, все равно людей набралось достаточно. Каждый считал своим долгом пожать руку летчику, наладившему для нас связь с Большой землей, и корреспонденту. Со всех сторон слышались пожелания доброго пути и просьбы поскорее возвращаться. В конце концов, когда самолет уже был готов к взлету, снова пришлось вмешаться майору, чтобы освободить гостей из объятий партизан. Гости скрылись в люке самолета, и через несколько минут тот, рыча моторами, отправился в обратный путь. А мы остались стоять на поляне, глядя вслед стремительно исчезающей на фоне ночного неба тени.
Возвращались мы в лагерь не всей толпой, а небольшими группками. Кто-то, устав, отправился в обратный путь раньше, кто-то задержался, продолжая глядеть вслед самолету. Мы с Колей тоже немного постояли, покурили и пошли обратно. По дороге мы догнали Олю с Ксанкой.
— Устали? — спросил я девушек.
— Весь день раненых готовили, — вздохнула Оля.
Мы продолжили путь вместе, обсуждая последние события. Говорили о самолете, о новостях, о митинге. Оля радостно сообщила, что вместе с остальным грузом нам доставили хороший запас медикаментов и медицинские инструменты. А еще летчик обещал передать просьбу прислать в отряд врача – девушки вдвоем не справлялись с уходом за ранеными. Кроме того, Ксанка была всего лишь медсестрой и в лечении ей приходилось руководствоваться только наблюдениями за работой нормальных врачей еще с того, довоенного времени. А Оля в медицине не имела вообще никакого опыта.
Как-то получилось так, что Коля с Ксанкой нас обогнали. Внезапно я понял, что мы с девушкой остались практически наедине – только далеко впереди слышались тихие голоса наших спутников. По напряженному молчанию я понял, что девушка тоже осознала этот момент.
— Как думаешь, когда самолет снова прилетит? — попытался я завязать разговор.
— Не знаю, — ответила девушка, — но прилетит обязательно. Теперь нас не бросят!
— Конечно не бросят! — поддержал я. — Теперь у нас все будет. И оружие будут привозить, и патроны, и лекарства. Ты точно не хочешь улететь в тыл? Ведь пришлют хорошего врача.
— Нет, — качнула головой Оля и твердо добавила: – Не полечу!
Убеждать упрямую девушку, как я понял, было бесполезно. Мы снова помолчали. Я достал папиросу из тех, которыми угощал нас Певцов, и заметил, что девушка тоже собирается закурить.
— Выкинь эту гадость, — сказал я, отбирая у нее папиросу, — и чтобы я больше не видел, как ты куришь!
— А ты мне кто? — взвилась вдруг Оля. — Чего командуешь?
— Глупая, — я попытался говорить как можно более нежно, — я же о тебе забочусь! Ну не надо тебе курить.
— А тебе надо? — Запал девушки немного угас.
— И мне не надо, — ответил я. — Потому и тебе не разрешаю. Думаешь, я не хотел бросить? Тысячу раз уже жалел, что начал курить…
— А давай вместе бросим! — вдруг повернулась ко мне Оля. — Если ты говоришь, что это так вредно, то я не буду курить, и ты не кури.
— А давай! — рассмеялся я. — С этого момента ведем здоровый образ жизни.
Я скомкал обе папиросы и выбросил их в кусты. Конечно, разумнее было бы оставить их у себя. Даже если не курить – их вполне можно поменять на что-то полезное или угостить кого-то. Но эта мысль пришла мне в голову уже позже.