Лесной фронт. Дилогия
Шрифт:
Оказалось, что Максим Сигизмундович, по незнанию, попытался свернуть на улицу, на которой было запрещено появляться кому-либо, кроме немцев и обладателей специальных пропусков. На бывшей улице Калинина, а ныне — Шлоссенштрассе, разместились практически все административные и военные учреждения оккупационных властей. Доктора продержали около получаса, обыскав и задав такое количество вопросов, что он уже и не надеялся на благополучный исход. Когда его наконец отпустили, Максим Сигизмундович почувствовал себя будто вернувшимся с того света. Тогда он решил, не рискуя далее, отправиться к знакомому — тому самому Херштофу, — чтобы разузнать побольше
Доктора Херштофа пришлось дожидаться до самого вечера. Доказавший свою принадлежность к германской нации, знакомый Максима Сигизмундовича, как я и предсказывал, получил статус фольксдойче и сейчас работает в одном из немецких госпиталей. Естественно, что, когда доктор пришел к нему, тот был уже на работе. Рисковать, слоняясь до вечера по городу, Максим Сигизмундович не стал и, упросив горничную, остался дожидаться своего знакомца в его приемной. Однако и здесь доктора настигла неудача. Приближенность к новым хозяевам, похоже, сильно повлияла на Херштофа, и он, вернувшись домой, отказался принять Максима Сигизмундовича.
Узнать, что да как в городе, доктору удалось только в гостинице, куда он вернулся уже довольно поздно. За скромным ужином, стоившим баснословную сумму, Максиму Сигизмундовичу наконец удалось поговорить хоть с кем-то. Маленький зал, в котором в гостинице подавалась еда, был забит до отказа разным приезжим людом. Неудивительно — ведь большинство подобных заведений теперь щеголяли надписями «только для немцев». Остальные же заведения, которые миновала подобная участь, были битком забиты теми, кто не мог остановиться в первых. Соседом доктора за столиком оказался молодой человек, представившийся коммерсантом из Львова. Разговорившись с ним, Максим Сигизмундович и узнал о новых порядках.
В августе 1941 года на оккупированной немцами территории Украины было создано два новых административных образования, одним из которых оказался рейхскомиссариат «Украина» со столицей в Ровно. Именно этим объяснялась такая концентрация в городе различных немецких учреждений и соответствующие меры безопасности.
— Вам повезло, доктор, что вы приехали в город именно сейчас, а не месяц назад, — наклонившись к Максиму Сигизмундовичу через стол, доверительно шептал на польском коммерсант. — В том месяце сам Кох в Ровно прибыл. Никого не впускали и никого не выпускали из города…
Управлять рейхскомиссариатом был поставлен некий гауляйтер Эрих Кох. Эта фамилия вызвала у меня какие-то ассоциации, но, честно говоря, кроме «палочки Коха», в голову больше ничего не пришло, и я снова принялся внимательно слушать рассказ доктора. Так вот, именно в честь приезда гауляйтера в Ровно были введены такие меры безопасности, что обычный комендантский час по сравнению с ними казался детскими играми. Перед приездом рейхскомиссара город накрыла волна облав, патрули наводнили улицы и проверяли чуть ли не каждого встречного… Что там — даже держать руки в карманах было запрещено! И кстати, именно из-за того, что Коху не понравился вид разрушенного города, военнопленные сейчас, на морозе, ударными темпами занимаются восстановительными работами.
Услышанное далее повергло доктора шок, и именно этому он обязан своим видом — что называется, «краше в гроб кладут». Коммерсант, увлекшись разговором, принялся выкладывать такие подробности оккупации Ровно, которые обычно разумные люди предпочитают даже не вспоминать. Всего лишь две недели назад в городе расстреляли евреев. Слушая доктора, я не сразу обратил внимание
— Убивать их надо! То ж не люди! — Максим Сигизмундович мертвой хваткой вцепился в мой рукав. — Не люди то… Столько душ…
— Понимаю, Максим Сигизмундович. — Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы разжать его пальцы. — Понимаю. Они заплатят за это…
Рассказ, продлившийся недолго, отнял у доктора последние силы, и он уснул прямо сидя за столом. Я сидел и смотрел на изможденного человека перед собой и думал над его словами. Пятнадцать тысяч человек… За один день… Женщин, детей, стариков… Когда слышал о зверствах фашистов в своем времени, это не производило такого впечатления, как сейчас, когда такое дикое преступление было совершено не семьдесят лет, а всего лишь две недели назад. Господи, даже слышать об этом невыносимо! Я представил себе, что было бы, если бы все это наблюдал своими глазами… Так, надо встряхнуться и перестать думать об этом, иначе можно с ума сойти!
Взяв себя в руки, я стал анализировать сказанное доктором. Итак, полезной практически информации он не раздобыл. Подполье… Доктор не заметил никаких листовок, но это еще ни о чем не говорит. Конечно, с таким параноидальным режимом безопасности вести подпольную деятельность — еще та задача. Однако не верю, что в городе нет подпольщиков. Не верю — и все! Только как же на них выйти?
А если попробовать узнать о судьбе своих товарищей, попавших в плен, не через подпольщиков, а через немцев? Я прокрутил в голове все варианты. Получается, надо как-то узнать, что творится в застенках гестапо. Мысль о том, что самый легкий способ — это самому оказаться в этих застенках, вызвала нервную усмешку. Получается, надо отловить кого-то из гестаповцев. Или на худой конец — из полиции. Снова возвращаемся в Ровно — не нападать же на все проезжающие по шоссе машины, пока не попадется нужная птица… Ровно… Значит, снова подполье! Блииин…
Более или менее стоящая идея пришла в голову только через несколько часов напряженных раздумий. Что-то всплыло в памяти… Что-то, связанное с евреями… Вот! Пятнадцать тысяч человек расстреляли — задолбаешься ведь потом отмывать и трупы вывозить! Значит…
— Доктор! — Я растолкал несчастного Максима Сигизмундовича. — Тех евреев, их в городе расстреляли или за город вывели?
— За городом. — Доктор снова опустил голову. — У Сосенок…
— Успокойтесь, доктор. — Жаль, что пришлось снова ему напоминать, но прояснить этот вопрос мне было жизненно необходимо. Даже не мне — моим товарищам. Жизненно!
Я снова отвернулся от Максима Сигизмундовича и погрузился в свои мысли. Значит, так, евреев вывели за город. В Киеве расстреливали евреев, и не только, в Бабьем Яру. Что общего? Оба этих места находятся за городом, и приговоренные прибывают к месту казни своим ходом — живыми. Только там уже их расстреливают и сбрасывают в предварительно выкопанные могилы. Немцы, мать их, как всегда, подошли к вопросу рационально — избавились так от хлопот по уборке и перевозке трупов. Получается, остальных приговоренных тоже расстреливают где-то за городом. Если попытаться отбить смертников… Среди них ведь вполне может оказаться кто-то из подполья!