Лёшка
Шрифт:
Итак, зачем она пришла к товарищу Кочину? За помощью. Мама ее товарища Сени — провизор аптеки… Может быть, Иван Степанович знает ее? Знает? Тем лучше. Мама Сени арестована. И они, пионеры, хотят освободить ее так, как партизаны освободили советского летчика, который лежал в госпитале для военнопленных.
«Они»… «Пионеры»… «Хотят»… Она горела от смущения, говоря это. Какой, наверное, смешной и глупой кажется она сейчас Ивану Степановичу: они, моськи, — и вдруг против слона! А «товарищ»? Нет, не мог Иван Степанович, назвав ее товарищем и тем уравняв с собой в боевых правах, отнестись несерьезно к тому, что она говорила. Она не
— Сколько вас? — спросил Кочин, пряча колени под кожаный фартук.
Вот она и влипла! Соврать? Но она уверена во всех своих, как в себе. Позови она, и весь класс пойдет за ней. Так что она нисколечко не соврет, если на вопрос Кочина: «Сколько вас?» — ответит: «Весь класс»…
Кочин, напялив на железную лапу починочный башмак, ждал ответа.
— Я завтра скажу, можно? — выкрутилась она. — Сосчитаю и скажу.
— Можно, — сказал Кочин, постукивая молоточком по башмаку. Снял башмак с лапы, прибавил к нему второй, протянул Нине и кивнул на дверь: — Иди… Завтра снова принесешь… В это же время.
Взялась, уходя, за ручку двери и вдруг спохватилась:
— А мама? Сенина мама?
— Не одна Сенина, — глухо, как лесное эхо, отозвался Кочин, — вчера многих забрали. Завтра подумаем, что делать. А пока собирай отряд! Но кроме тебя, меня никто не должен знать. — И отпустил, попрощавшись.
Она отбирала их, как ягоды для варенья. Незрелых не брала. Ловок, проворен, смекалист, находчив — давай в туесок! Слаб, труслив — вон из туеска. Впрочем, с трусливыми и слабыми до туеска не доходило. Об отряде она им даже не заикалась. Сеня тоже ничего не знал. Он жил с бабушкой, как и она, но к ней больше не приходил. И она его ни разу не могла выманить из дому. А потом и пытаться перестала. Не потому, что махнула на него рукой, а потому, что стыдилась Сениных глаз. Обещала помочь маме, а где ее помощь?
Иван Степанович, когда она вторично пришла, сказал, что о помощи пока думать рано. И что надо ждать и собирать отряд. И потом, когда она приходила в другие дни, интересовался только отрядом. Но странно, не тем, умеют ли ребята стрелять, а тем, умеют ли они… плясать?
— Умеют! — сердилась Нина. — Плясать, петь и стрелять!
Иван Степанович усмехался в усы и, смирив гнев гостьи длинной паузой и долгим взглядом, загадочно ронял:
— В иной момент плясание нужней стреляния.
О том, что Нина балерина, он и без нее знал.
Странно, почему это так? Нина еще только собирается сделать то, что задумано, а сердце уже ходуном ходит. Бьется, как будто она на спор бежала. Может быть, заранее тревожится за нее и стучит, стучит, предупреждая об опасности. Хотя какая опасность? Сегодня в бывшем Доме культуры, переименованном в народный дом, она будет всего-навсего танцевать Снегурочку. Вся сцена в хлопьях ваты. Зима. И посреди зимы она — Снегурочка — одна-одинешенька. Танцует, извиваясь, как белая змейка. Вспыхивает искусственный костер. Змейка-девочка взлетает над ним и исчезает в пламени костра. Вот и все, вся балетная сцена, которую Нина должна сыграть. И она сыграет ее, будьте уверены! Но каково ей будет играть — играть и видеть в зале не родные русские лица, а подлые рожи палачей-гитлеровцев. Не будь приказа… Но он был, и говорить не о чем.
Играть перед гитлеровцами ей приказал Иван Степанович.
Прошел день, а на следующий она стала знаменитым человеком в городе. Афишки и молва раззвонили ее имя по всему Щорсу: «Балерина Сагайдак…
Афишки писали ребята. Они же и развешивали их с разрешения лысого мошенника Юркина, взятого немцами из тюрьмы в помощники бургомистра по культурным связям с местным населением.
И вот этот день наступил, скучный, слякотный, осенний. Нина идет в народный дом и мысленно репетирует танец Снегурочки. На душе тягостно и обидно, что послали плясать, а сами, наверное, в это время освободят узников. Она знает, их, как скот, держат в телячьем вагоне вместе с военнопленными и ночью должны куда-то угнать. Скорее всего в Германию, в фашистское рабство.
…Нина выбегает на сцену и замирает в позе цапли. Оркестранты в яме, пощипывая балалайки, робко начинают камаринскую. Одно с другим не вяжется — Снегурочка с камаринской, — но для тех, что сидят в зале, и так сойдет: чем грубей, тем доступней. Услышали камаринскую и рады: «Рус мужик!.. Рус мужик!..»
Оркестр, преодолев робость, гремит во всю ивановскую, и Нина, подхваченная музыкальным ветром, начинает стремительно, как волчок, вращаться на сцене.
…Часовой у вагона зябко ежится под шинелишкой и с тревогой прислушивается к вечерним звукам. В небе облачно, и луна в просветах, как пловец в проруби: то нырнет, то вынырнет. Паровоз свистнул… Петух вскрикнул, не разобрав спросонок, кому откликается. Плотоядно подумалось: «На жаркое бы крикуна». Шаги… Робкие и шаркающие. Часовой вскинул автомат, боязливо оглядываясь. Он один здесь вместо двух, и в караульной не густо. Чуть не всех черт понес на концерт, который давала какая-то русская балерина. Понес бы и его, да жребий не выпал. Они честно — орел или решка? — разыграли, кому идти, а кому толочься возле вагона с арестованными.
…Нина вращается все скорей и скорей.
…Шаги, услышанные часовым, все ближе, ближе, ближе.
…Нина внезапно останавливается и, раскинув руки, замирает в позе летящей ласточки.
…Часовой узнает шаркающего и опускает автомат. Это свой. Осмотрщик состава. Ходит с длинным, как швабра, молоточком и выстукивает и выслушивает колеса.
…В зале народного дома гремят аплодисменты. Нина продолжает танец.
…Железнодорожник с молоточком подходит к вагону и стучит по колесам. Вагон оживает: голоса доносятся из него.
…Нина, оттанцевав, скрывается за кулисами.
…Часовой, поднимает винтовку и прикладом стучит в дверь: «Швайген!» Только и успевает скомандовать и получает удар молотком в висок.
— Помолчи лучше сам, — шепотом командует железнодорожник рухнувшему солдату.
…Нина выходит на аплодисменты.
…Из вагона один за другим выпрыгивают освобожденные и скрываются во мраке ночи…
…На сцене зала народного дома вспыхивает костер. Нина — Снегурочка прыгает в огонь и… не успевает сгореть. Воет сирена, и зрители в панике выскакивают из светлого зала на темную улицу.
— На вокзал!.. На вокзал!.. — кричит им кто-то злой и незримый.
Утром в городе безлюдье и мертвая тишина. Щорс всю ночь не спал. Шли повальные обыски. Искали беглецов. Увы, безуспешно… Но Нину вдруг вызвали к бургомистру. Шла, как на казнь, не зная только, какая ей уготована. Лысый помощник по культурным связям встретил лисьей улыбкой.
— Продолжайте репетиции…
— Хорошо, — сказала Нина, — будем продолжать.
Сердце у нее билось ровно, зло и радостно.