Лёшка

Голышкин Василий Семенович

— Куда примешь? — схитрил Толя.

Но мама была начеку и не открылась, уйдя от прямого ответа.

— Куда ты сам хочешь, — сказала она и, сочтя, что игра «горячо-холодно» зашла слишком далеко, сердито умолкла. Но, видя, что сын обиженно нахмурился, сказала, оправдывая свою неуступчивость: — Ты пионер, а я коммунистка. Нас много, а дисциплина одна на всех. Хоть и называется по-разному. На твоем, детском, языке — пионерской, на моем, взрослом, — партийной. Тебе со мной нельзя! Не я не велю, дисциплина!

Но у Толи насчет дисциплины были

свои соображения…

Осташево, больше деревянное, чем каменное, жило в последнее время без музыки, без песен.

И вдруг Осташево запело. Это было так удивительно, что жители пораскрывали окна и двери и во все глаза уставились на поющих. Их было не то четверо, не то пятеро, но с каждой минутой становилось все больше, потому что, шагая по улице, они то и дело останавливались возле какого-нибудь дома, и головастый крепыш, стриженный под бокс, в кепчонке, задранной на затылок, орал в любопытные окна:

— Володька, выходи строиться!..

И компания, подхватив новичка, шла дальше, распевая во все горло:

Вперед, заре навстречу, Товарищи в борьбе! Штыками и картечью Проложим путь себе…

Наблюдающие неодобрительно переглядывались: кругом смертное время, а Тольке Шумову с пионерами неймется. У них, видишь ли, потешный час. И куда только этих неугомонов несет?

А неугомонов прямым ходом несло в военкомат.

Когда Толя открыл дверь с серебряной табличкой, на него обрушился водопад голосов. В комнате, перебивая друг друга, гудели мужчины в штатском, наседая на мужчин в военном. Шла мобилизация.

Толя протиснулся к столу, где шла самая горячая схватка, и тут же попал в поле зрения огромных, как колесные ободья, очков, сидящих на прямом, как штык, носе.

— Тебе чего, мальчик? — грубо спросил человек в очках, прервав дискуссию с каким-то железнодорожником. — Ну?

Человек, чувствовалось, устал, и Толя простил ему грубость.

— С командой!.. На фронт! — крикнул он в тон очкастому и замер, оглушенный собственной смелостью.

Очкастый беззвучно засмеялся и вдруг, озорно сверкнув глазами, скомандовал:

— Гони!

— Кого… гнать? — опешил Толя.

— Команду. Сюда, ко мне!

Толя привел ребят и удивился, что в комнате стало вдруг свободней. А это любопытство прижало собравшихся к стенам, и они, выглядывая друг у друга из-за плеч, с интересом следили за происходящим.

Толя построил ребят и представился:

— Командир Шумов!

— Смирно! — скомандовал очкастый. — Кругом! По домам и родным школам грызть гранит науки, шагом марш!..

…Осташево, прощаясь с летом, било поклоны наступающей осени. Гнуло перед грустной гостьей шеи яблоневых ветвей, бросало под ноги ковровые дорожки листопада, зажигало красные лампы рябин…

Осень хоть и красивое, но в то же время и самое тоскливое время года,

пора умирания цветов, птичьих песен, солнечного тепла. Но в жизни Толи Шумова еще никогда не было такой тоскливой осени, как эта. Во-первых, пришла война. Во-вторых, что куда важнее первого, его не взяли на эту войну. Маму взяли, а его нет. По-своему, они, взрослые, конечно правы, война — не дело детей. Но где им, взрослым, знать другое, что он, Толя Шумов, давным-давно не чувствует себя ребенком. И Володя Колядов не чувствует, и все другие из их компании старшеклассников. А если этим взрослым на словах все равно ничего не докажешь, то они постараются доказать свою взрослость на деле — возьмут и сбегут на войну!

Но им не пришлось бежать из дома. Война сама пришла к ним в дом.

Его подняли среди ночи, постучав в окно. Он отпер дверь и, распахнув, отступил перед кожаным человеком. Сияла луна, и он, черный, прямо лоснился кожей, в которую был одет.

Человек знакомо, в кулак, покашлял, как всегда делал перед «беседой по душам», и Толя узнал: директор Назаров. Но что ему, директору школы, понадобилось от него среди ночи, и почему он весь такой «кожаный», в фуражке со звездой и с пистолетом на боку?

Проверил светомаскировку и включил лампочку. Электричество ударило директору в лицо и исчертило его крупными мазками теней от носа, бровей и губ.

Он не сразу сказал, зачем пришел. Походил, хрустя половицами, поприглядывался к Толе, как покупщик, и вдруг спросил, кого, кроме себя, он, Толя Шумов, может рекомендовать в истребительный батальон.

Сердце у Толи отчаянно забилось. Наконец и ему улыбнулось боевое счастье! В истребительный батальон! На фронт! Куда же еще, раз батальон истребительный? Кого же еще, кроме фашистов, пошлют их истреблять? А директор Назаров… Даже не спросил, согласен он, Толя, или нет? Наверняка знал, что согласен!

Толя с благодарностью посмотрел на ночного гостя. Хорошо, черт возьми, жить, зная, что есть люди, которые верят тебе, как себе, и надеются на тебя, как на каменную стену. Ну что ж, в нем еще никто не ошибался — ни школа, ни пионерская дружина. Не ошибется и истребительный батальон!

Почувствовав, что занесся, Толя мысленно одернул себя: воображала несчастный, о других подумай! И стал вслух припоминать, кого мог с чистой совестью рекомендовать директору Назарову. Назвал, не задумываясь, Володю Колядова, назвал, подумав, других, в том числе и Пашу Меева. Он хоть и подражала, да что за беда, не чужого голоса эхо, а своего!

Назвав, спросил:

— Когда выступать?

Директор Назаров горько усмехнулся:

— Ты, я вижу, на фронт собрался?

— Ясно. А куда же еще? — спросил Толя.

— На фронт… На фронт… — кивнул звездой директор Назаров. — Только фронт, тебя не дождавшись, сам к тебе пожаловал.

Толя, услышав, собрался в комок, как еж перед бедой.

— Фронт? Это мы будем держать фронт? — спросил он.

— Будем, если понадобится… — ответил директор Назаров.