Лэшер
Шрифт:
Не помню, когда я заметил, что зима кончилась. А может, теплые края, в которых мы оказались, не знали зимней стужи. Так или иначе, мы достигли берегов Италии, и, выглянув из крошечного зарешеченного окна своей каюты, я увидел неописуемой красоты скалы и зеленые холмы, залитые солнечными лучами. Наконец мы бросили якорь в порту крупного процветающего города, подобного которому я доселе не видел.
Когда мы сошли на берег, со мной произошло весьма важное событие. Двое моих спутников, по-прежнему хранившие упорное молчание в ответ на все мои вопросы, отвели меня
С церковной колокольни раздавался мелодичный перезвон.
На прощание один из провожатых сунул мне в руку небольшой сверток.
Я стоял в полной растерянности, жмурясь от непривычно яркого солнца. Наконец какой-то монах открыл ворота и окинул меня изучающим взглядом. На мне по-прежнему был роскошный бархатный костюм, который я получил в лондонском королевском дворце. Однако за время долгого путешествия он изрядно запачкался и истрепался, а борода моя и волосы сильно отросли. В руках я держал лишь маленький сверток. Вне себя от смущения, я протянул его монаху.
Когда монах развернул его, выяснилось, что сверток состоит из нескольких слоев полотна и кожи. Внутри же оказалось письмо, написанное на большом пергаментном листе, сложенном вчетверо.
– Входи, прошу тебя, – ласково и приветливо обратился ко мне монах.
Развернув пергамент, он пробежал, глазами строки письма. Потом он поспешно удалился, оставив меня в тихом и безлюдном внутреннем дворе монастыря, где на ухоженных клумбах росли цветы изумительного золотистого оттенка. Полуденное солнце заливало все вокруг своими жаркими лучами. Издалека доносилось пение, и печальный напев, выводимый чистыми мужскими голосами, напомнил мне тот, что я слышал в Доннелейте.
Как вы помните, пение всегда производило на меня удивительно сильное впечатление. Закрыв глаза, я наслаждался благоуханием цветов и исполненными божественного согласия звуками.
Тут во внутренний двор вышли несколько монахов. Те, которых я встречал в Шотландии, носили белые одеяния. На здешних же были рясы из грубого коричневого сукна и простые кожаные сандалии. Неожиданно они принялись обнимать и целовать меня точно долгожданного гостя.
– Брат Эшлер! – доносилось со всех сторон.
Лица их были столь добры, улыбки столь радостны, что я не мог сдержать слезы умиления.
– Теперь ты обрел дом, брат Эшлер, – сказал один из монахов. – Тебе нечего больше бояться. Ты станешь жить среди нас, и любовь Христа всегда пребудет с тобой.
В руке монаха я заметил знакомое письмо на пергаменте.
– О чем здесь говорится? – спросил я по-английски.
– В письме сообщается, что ты решил посвятить свою жизнь служению Господу нашему Иисусу Христу, – ответил монах. – Говорится, что ты решил следовать по стопам покровителя нашего ордена, святого Франциска, и впоследствии принять священнический сан.
Объятиям и приветствиям не было конца. Я заметил, что в отличие от тех, с кем мне приходилось общаться прежде, эти люди ничуть меня не опасались. Значит, они ничего обо мне не знают, пронзила меня догадка. Им неизвестны жуткие обстоятельства моего рождения.
Поэтому, несмотря на оказанный мне теплый прием, я пребывал в некоторой растерянности.
Во время вечерней трапезы – за которой мне были предоставлены лучшие куски– я хранил молчание, не зная, как следует себя вести. Несомненно, возникни у меня такое желание, я мог беспрепятственно покинуть монастырь. Без особого труда я сумел бы перелезть через его стену.
Но стоит ли мне бежать из этой мирной обители, рассуждал я про себя. Вместе с монахами я отправился в часовню. Монахи запели, и я присоединился к ним. Услышав мой чистый и звучный голос, окружающие радостно заулыбались. Кое-кто даже касался моей руки или плеча в знак одобрения. Вскоре пение захватило меня полностью. Взгляд мой был устремлен на распятие, тот же самый священный символ, что я уже видел в соборе Доннелейта. О, джентльмены, как бы мне хотелось, чтобы перед глазами вашими сейчас возникло это видение: измученное, истерзанное тело, прибитое гвоздями к кресту, кровь, струящаяся из ран, терновый венец на бледном челе. Повелитель Зелени, сожженный в корзине из ивовых прутьев, до смерти забитый палками в поле.
Безмерное счастье затопило меня подобно теплой волне. И я заключил с самим собой сделку. Решил на некоторое время остаться в монастыре. «Убежать отсюда я всегда успею, – говорил я себе. – Но если я убегу, то придется навсегда расстаться со святым Эшлером».
Ночью, когда меня отвели в келью, я попросил не запирать двери на замок, сказав, что в этом нет нужды.
Просьба моя удивила и смутила монахов. Они с пылом заверили меня, что у них и мысли не было держать нового брата взаперти. Более того, оказалось, что монастырские двери вообще лишены замков.
Я лежал на своем жестком ложе, сознавая, что выбрал подобный удел по доброй воле, прислушивался к отдаленному пению, далеко разносившемуся в теплом ночном воздухе, и предавался мечтам.
Утром мне сообщили, что предстоит путешествие в Ассизи. Я ответил, что готов. Монахи сказали также, что идти нам придется пешком, ибо мы не только принадлежим к братству святого Франциска, но и являемся членами той ветви ордена, которая блюдет заветы своего покровителя с особой неукоснительностью. Среди этих заветов есть и тот, что запрещает передвигаться верхом.
Глава 23
Продолжение рассказа Лэшера
К тому времени как мы оказались в Ассизи, я успел полюбить святых братьев, разделявших со мной все тяготы пути. Успел я также и укрепиться в своей догадке. Добрые монахи действительно ничего не знали обо мне, за исключением лишь того, что я исполнен желания стать священником. Свой придворный костюм я сменил на одежду монаха-францисканца – коричневую рясу, перепоясанную веревкой, и кожаные сандалии. Старую свою одежду я нес с собой в узелке и волосы подстригать не стал. Тем не менее по виду я почти не отличался от своих спутников.