Лэшер
Шрифт:
Мы – я и все эти женщины – стояли в спальне, освещенной множеством свечей, под низкими темными потолками. Повивальная бабка постепенно успокоилась. Восторг, сиявший в ее глазах, потух. Теперь она разделяла общее мнение: чудовищного выродка необходимо тайком убрать из дворца и уничтожить.
Уничтожить! Это слово было мне слишком хорошо знакомо. «Но на этот раз все будет иначе, – решил я. – На этот раз я не намерен сдаваться так легко. Я не дам себя уничтожить. Прежние уроки не прошли для меня даром. И я во что бы то ни стало сохраню свою жизнь».
Но
Все это время Дуглас находился во дворце и, получив тайную весть от королевы, поспешил на ее зов. Когда он вошел в спальню и увидел меня, лицо его выразило крайнюю степень изумления. Однако то был вовсе не ужас, который я наблюдал на лицах окружавших меня женщин. В глазах моего отца я различил проблеск родительских чувств, гордости – и даже благоговения.
– Так вот он, Эшлер, который рождается вновь и вновь, – прошептал Дуглас.
Я заметил, что у него карие глаза и каштановые волосы. Значит, внешне я пошел не только в свою несчастную мать, но и в отца. Оказывается, мое имя – Эшлер! Я ощущал, как новость – а для меня это известие было новостью – проникает в глубины моего сознания. Отец меж тем заключил меня в объятия и покрыл поцелуями. Я чувствовал себя на вершине блаженства. Но стоило мне взглянуть на убитую горем мать, как из глаз моих хлынули слезы.
– Отец, мне нельзя здесь находиться, – произнес я. – Этот дворец мне враждебен. Мы должны покинуть его без промедления.
И тут я осознал, что более ничего не знаю ни о своем отце, ни о себе самом. Но в то же время я, как уже было сказано, с рождения обладал неким знанием. То было чрезвычайно странное знание, пришедшее неведомо откуда, непоколебимое, существовавшее вечно.
Отец не нуждался в моих указаниях. Он тоже был встревожен. Он знал, что нам следует бежать.
– Увы, нам придется проститься с королевой, – тихо произнес он. – Проститься навсегда. Ее печальная участь предрешена.
Сказав это, Дуглас перекрестился и осенил мой лоб крестным знамением. Потом, не тратя более времени на разговоры, он бросился к потайной винтовой лестнице, увлекая меня за собой.
Через несколько минут мы выбрались из дворца и устремились к крытой лодке, которая ожидала нас, покачиваясь на темных водах реки Темзы. Лишь оказавшись на берегу, я вспомнил, что не успел попрощаться с матерью. Печаль и горькие сожаления о том, что я родился в столь неподходящее время, в столь опасном и враждебном мне месте, пронзили мою душу. Жестоким испытаниям, не однажды выпадавшим намою долю, предстояло начаться вновь. Помню, что неизбежная борьба страшила меня и, будь у меня такая возможность, я предпочел бы смерть. Неотрывно смотрел я на темную гладь реки, отравленной стоками многонаселенного города Лондона, и жаждал, чтобы эта зловонная тьма поглотила меня навсегда. Перед внутренним моим взором открылся темный бесконечный туннель,
Крепкая рука отца легла на мое плечо.
– Не плачь, Эшлер, – сказал он. – Все, что тебя ожидает, предопределено Господом.
– Предопределено Господом? Но мать моя погибнет на костре! Как может Бог желать этого? – воскликнул я.
Мне снова хотелось материнского молока. Хотелось ощутить близость матери. Я горько сожалел о том, что не припал к ее груди напоследок, прежде чем расстаться с ней навсегда. Мысль о том, что мать моя, подарившая мне плоть, погибнет в языках беспощадного пламени, казалась мне невыносимой. Я готов был умереть, лишь бы не думать об этом.
Таково было мое рождение, которое я описал вам, джентльмены, без всяких прикрас и преувеличений. Таковы были мои первые часы, проведенные в этом мире, полном тревог и опасностей. Доколе я пребывал во плоти, воспоминания о них не изгладятся из моей памяти. Теперь картины далекого прошлого предстают предо мной с изумительной отчетливостью, ибо я снова обрел плоть. Но имя Эшлер ничего не говорит мне. Я не знаю и никогда не узнаю, кем в действительности был Эшлер, – по ходу моего рассказа вы поймете почему.
Прошу, джентльмены, запомните мои слова. Отнеситесь к ним с полным доверием. Повторяю, я ничего не знаю о святом, первоначально носившем это имя.
В дальнейшем мне многое предстоит увидеть собственными глазами. О многом мне будет рассказано. Я увижу изображение святого Эшлера на витраже в соборе, что стоял в шотландских горах, в городе Доннелейт. Мне будет открыто, что я – очередное его воплощение, святой Эшлер, «вновь явившийся в этот мир».
Но, джентльмены, я обещал рассказывать лишь о том, что хранит моя собственная память. О том, что я знаю и знал всегда.
Нам с отцом потребовалось немало дней и ночей, чтобы добраться до Шотландии.
Стояла самая суровая зимняя пора, точнее говоря – первые дни после Рождества. Обыкновенно в это время года темные и жестокие страхи овладевают крестьянами. Они уверены, что в зимнюю стужу призраки умерших вольно расхаживают по земле и ведьмы беспрепятственно совершают свои злые деяния. Чтобы заглушить охватывавший души ужас, крестьяне, забыв учение Христа, возвращались к языческим верованиям. Нарядившись в звериные шкуры, с песнями и плясками ходили они от дома к дому, требуя воздаяний от своих суеверных односельчан. Таков старинный обычай.
Мы с отцом путешествовали верхом, и когда нам встречались деревенские постоялые дворы, мы останавливались там для краткого отдыха. Обычно ночевать нам приходилось на сеновале, в обществе простолюдинов. Помню, вездесущие клопы и блохи доставляли нам немало мучений и беспокойства. Делать остановки приходилось часто, ибо я нуждался в молоке. Я с жадностью пил его – теплое, только что из-под коровы. Оно было вкусным, хотя и не таким сладким, как молоко матери. С огромным удовольствием я поглощал и мягкий деревенский сыр – он тоже пришелся мне по вкусу.