Лес
Шрифт:
– Да ну, – только и смог сказать он.
– Истинно говорю вам, – кивнул человек. – Видите, это мое место. Вы всегда можете обратиться ко мне.
– Кто эта ведьма? – выпалил беглец.
– Не стыдно ли вам отзываться так о бедной девушке? – покачал головой человек-«скрепка»
– Нисколько, – ответил, улыбнувшись через силу, беглец.
– Она всю жизнь страдала… Знаете ли вы, что значит – страдать целую жизнь! – он вздохнул. – Когда она подселилась сюда, то думала, что будет счастлива… Этот дом – он, знаете, не был достроен. И только эта квартирка – сдана и освоена к сроку. Хоромами ее, конечно, не назвать, но какая уж есть… Досталась одному господину.
– Я щас расплачусь, – вставил беглец.
– Это можно, – ответил человек во фраке, не поняв иронии. – Я сам иногда плачу, как вспоминаю… У девушки той ничегошеньки не было за душою… Не знала, как жить, как честным трудом зарабатывать. А тут – отдельная квартирка, тепло, уют, заботливый человек рядом. Это как она, бедняжечка, представляла. Но забота его заключалась вот в чем: не дозволял он ей шагу ступить без своего разрешения, не выходил с ней в свет – да на прогулки, и те не ходил с нею! Чем, как живет она, что движет ею, что интересует – его все это не заботило, не тревожило. Не говорил он с нею ни о чем, лишь только так, ночами… Приходил к ней в комнату, надолго запирался… А днями его снова не было, бывало – и неделями. Она одна, голубушка, жила здесь… Да. Была она просто игрушка ему, ведь без нее он – просто одинокий человек в четырех стенах…
– И где же он?
– Извольте же дослушать! – слегка возмутился человек, но все же не удержался от пояснения: – Где он теперь – там все мы скоро будем… М—да уж. И был он жесток к ней, и холоден, и не дозволял ничего… Как я говорил уже. Стали они спорить с нею, ссориться. Он запирал ее в квартире, а всем, кто мог услышать слезы и мольбы несчастной – строго—настрого приказывал «свой нос в его семейные дела не совать». Да и кому охота? Слухи о нем ходили такие, что… Знаете, без носа могли остаться.
Беглец хмыкнул.
– Да и у каждого… Что-то свое в секрете, в своей семье… Кому до бедняжки какое дело? Но стал ее в уборной, значит, запирать. Чтобы люди, от криков уставши, не сделали чего. Уйдет из дому – запрет, вернется – выпустит, а она сидит целый день, ждет его. Иногда привязать мог. Злой, лютый бывал. Стала она совсем его собственностью, теряла личность свою. От несчастий, обездвиженная, болела, страдала очень – вид приобрела озлобленный, загнанный, телом располнела вся, раздулась. И ему все меньше нравилась, угрожал, что выбросит ее на улицу, как шавку, или хуже того – забьет до смерти. Боялась она его. Говорить пыталась, звала его. Не могу так больше, говорила. Пусти меня, дай я уйду. А тебе есть куда идти? – говорил он ей. Да хоть куда, отвечала. Нет, твердо говорил он: от меня теперь никуда! Вот и все… А ты ведь не любишь меня, говорила она, не замечаешь. Зачем я тебе? Ты даже цветов никогда не дарил мне, говорила она. Да подарю! – орал он ей. Но всякий раз забывал. Вот так я тебе нужна! – говорила она, что ты даже не помнишь. И плакала вся, головой билась о стену. Бывало…
– И что же? – поторопил беглец. – Подарил он ей цветы?
– Однажды, – продолжил человек во фраке, не услышав замечания. – Отчаялась она. Взяла с собой огромный нож, когда он собирался запереть ее в уборной, и спряталась там. И если придет с цветами – решила она для себя – отсрочим время прощанья. А если опять забудет – убью его и себя!
– Забыл, сука! – покачал головой беглец.
Человек во фраке махнул
– А… если бы и не забыл. Все шло к тому, все к тому шло… Прости, сказала, любимый, прости, дружочек! И тем ножом – его. Тот – сразу на небо отправился, да и по правде… Туда ему и дорога. А она – все мучается, бедняжка. И после смерти не найдет покоя. Так и заперта тут, призраком… Но дальше уборной не выходит.
Беглец мрачно усмехнулся.
– Но если зайдешь – растерзает, – уверенно продолжил человек во фраке. – И есть только один способ избавить ее… Ну а ее – и себя, значит. – он внимательно посмотрел на беглеца.
– Вручить ей букет? – догадался он. Человек во фраке кивнул. – Ну хорошо, допустим. А почему ты сам не сделаешь это?
– Потому что я и есть все. Я – и подвал, и дом, и время, скажу тебе по секрету… я – и сама она. Я здесь все.
– Так выпусти ее… себя, – запутался беглец. – Что дурью маяться?
– Не так все просто, это же легенда, – человек, казалось, обиделся на эти слова. – Снимать проклятья – не в моей компетенции. Я только подсказываю, объясняю. – он развел руками.
– И где ж я возьму цветы?
– Так вот же, – встрепенулся человек, подивившись глупости вопроса, и указал на тумбочку возле кровати. И вправду, там стоял, в маленькой белой вазе совсем свежий букет алых роз.
– Только вы ей должны понравиться, – предупредил человек во фраке.
Беглец присел на кровать, вспомнив встречу с «бедняжкой», понял, что шансов мало. Он тихо спросил:
– То есть как это? А если я ей не понравлюсь? Да и как вообще понравиться отчаявшейся от семейных неудач женщине?
– Для начала, вы будете с букетом, – медленно ответил человек. – Но возможно, конечно, всякое… Советую взять с собой нож. Раскладной, поройтесь там, в ящиках… Где-то точно есть. Для ответных, так сказать, действий. Проклятье вы так не снимете… Но попытка будет засчитана.
– Попытка? – воскликнул беглец. – А почему я вообще должен пытаться? Почему…
– Ну как, – перебил человек во фраке. – Вы же хотите покинуть наш дом? Или же вам понравилось… Конечно, здесь и можно жить… Кровати есть, и книги… Свечи, если что найдем, – он усмехнулся. – Но вот насчет питания… Простите нас, не запаслись. На сколько хватит.
– Чего хватит? – не понял беглец.
– Вас хватит.
– А почему вообще я? Уважаемый! Что, не нашлось других кандидатов? Как я со всем этим связан? У меня жена, своя… – простонал он.
– Знаю, – в голосе человека—«скрепки» проскочила нотка злорадства. Вам это будет полезно. Пригодится, так сказать, опыт.
– Да катись ты к черту! – крикнул беглец, скидывая обувь. – Никуда я не пойду, решайте свои проблемы сами. Я здесь ни при чем, ясно? Буду спать.
Он задвинул шторы, бросился на кровать и для убедительности повторил:
– Я здесь – ни при чем.
Человек пожал плечами и ничего не ответил, замерев и уставившись в пол. Беглец ворочался в постели, переворачивался с боку на бок, и вновь на глаза ему попадались розы. Ему хотелось есть, а больше – выбраться отсюда… Заснуть не получалось, и лежание на диване превратилось в настоящую пытку: как только его начинало клонить в сон, все вокруг приходило в движение, полы и стены начинали дрожать, мебель – подпрыгивать, а ваза с букетом и вовсе взлетела, готовясь разбиться оземь, но беглец успел выхватить букет перед тем, как та разлетелась на осколки. Непонятно откуда, то отдаляясь, становясь еле слышной, то приближаясь, как разжатая пружина, к самому его уху, играла странная песня. А точнее, совсем небольшой фрагмент, заевший, как на отжившей свое пластинке: