Лес
Шрифт:
Почему у тебя есть от меня секреты? — кажется, говорит она.
Я вынуждена.
Это как-то связано с твоим отцом?
Да.
Я могла бы помочь.
Ты пострадаешь.
Я не понимаю.
Ты и не должна.
Это разрыв в нашей дружбе, который в последнее время увеличивается, но мы никогда об этом не говорим. Это усугубляется тем фактом, что я даже не могу рассказать ей, что на самом деле случилось с папой. Поскольку Мер и любой другой посторонний человек знает, он ушёл от
Мер смотрит на меня ещё мгновение, что-то обдумывая, затем говорит:
— Хорошо. Я оставлю тебе печенье с предсказанием.
— Спасибо.
Она пересекает коридор и ныряет в свой класс как раз в тот момент, когда звонит звонок.
Я сажусь за парту в задней части класса и, пока учитель не смотрит, грызу протеиновый батончик.
ГЛАВА VI
Это происходит только после того, как я пробуду в лесу час, проходя по тропинкам, которые никогда не заканчиваются, щелкая папиным швейцарским армейским ножом, открывая и закрывая его.
Но это неизбежно. Путешественник всегда приходит.
Звук шагов позади меня начинается как шепот, шарканье. Звук, который можно было бы объяснить как нечто нормальное, если бы я всё ещё была в своём мире — белка, пробегающая по тропинке, листья, шуршащие над головой. Но этот звук не является ни тем, ни другим. Я останавливаюсь, моё тело напрягается, когда он приближается.
Тук-тук-тук. Башмаки стучат по утрамбованной земле.
Этот путешественник бежит, что делает его необычным. Большинство спотыкаются на тропинках, сами того не желая. Они ходят кругами, их дыхание затруднено, они пытаются не паниковать. Я находила некоторых, лежащих на земле в позе эмбриона и рыдающих от желания вернуться домой. Я обнаружила, что другие так стараются держать себя в руках, что отказываются смотреть на меня. Они думают, что я плод их воображения. Они не знают, что я более реальна, чем они.
Бег — это редкость. Бег подразумевает страх. Подразумевает цель. Этот либо отчаянно хочет, чтобы его нашли, либо отчаянно хочет сбежать. В любом случае, отчаяние делает путешественника опасным. Скорость и плохое чувство направления могут привести к тому, что путешественник провалится через один из многочисленных порогов, которые скрываются между деревьями, и тогда он заблудится. В другом времени, в другом месте. Где-то, за чем я не могу уследить. Я должна остановить его сейчас, пока не стало слишком поздно.
Я жду, пока не услышу торопливое дыхание за шагами, слабый шелест листьев, когда руки касаются зарослей, а затем поворачиваюсь и бегу к перекрестку позади меня.
Он появляется из ниоткуда, но и я тоже. Он даже не замечает меня, пока мои руки не обвиваются вокруг его тела. Он сильно ударяется о землю. Я забираюсь на него сверху, коленями прижимаю его руки к бокам. Он борется со мной. Он сильный, и он, по меньшей мере, на двадцать килограммов крупнее меня, судя по сплошной стене
Две потасовки менее чем за двадцать четыре часа. Либо эти путешественники становятся всё более дерзкими, либо я становлюсь капризной на старости лет.
— Откуда ты пришел? — спрашиваю я его.
Голубые вены вздуваются на белой, как бумага, коже его шеи, он пинает меня. Я вонзаю нож глубже на случай, если у него появятся какие-нибудь идеи, ровно настолько, чтобы оставить вмятину на его плоти. Теперь он не сможет двигаться, не причинив себе серьёзных травм. Я снова задаю вопрос, на этот раз на латыни.
— Убирайся, женщина, — выплевывает он.
Значит, англоязычный.
— Нет, пока ты не ответишь на вопрос.
Обычно я стараюсь проявлять больше такта, чем сейчас. Меньше всего мне хочется напугать кого-то, кто уже сходит с ума, но он не боится, по крайней мере, леса. Я видела, каково это — бояться этого места, страх на лицах путешественников, которые начали терять надежду, и на лице моего отца ближе к концу, когда он в итоге тоже потерял надежду.
Этот парень хочет быть здесь. Он пристально смотрит на меня. Он молод — семнадцать, может быть, восемнадцать. Его тёмно-русые волосы низко падают на глаза, которые того же цвета, что и окружающая его тенистая трава.
— Я не вернусь.
— Боюсь, у тебя нет выбора.
Я решаю пойти другим путём.
— Какой сейчас год?
Он смеётся, издевательский звук, который грохочет в моей груди.
— Вам не удастся обмануть меня этим, мадам. Время здесь не имеет большого значения.
Моя бровь выгибается.
— Значит, ты знаешь о лесе?
— Я же сказал тебе, я не вернусь, — говорит он, его голос напряжён, когда он давит на меня. — Нет, пока я не сделаю то, что должен.
— К несчастью для тебя, я не могу вот так взять и просто позволить тебе выйти отсюда. Это противоречит моей должностной инструкции.
Его лицо морщится, как будто он пытается осмыслить то, что я только что сказала. Он откидывает голову на землю и вздыхает.
— Ты не можешь заставить меня никуда идти.
— О, я позволю себе не согласиться.
Мне нужно отправить его назад, и эти хождения туда-сюда на меня не действуют. День может и выдался томным, но это ничего не значит, и я не хочу отвлекаться на другого путешественника и случайно позволить одному — или обоим — проскользнуть сквозь трещины.
Я сильнее прижимаю нож к его горлу.
— Предполагаю по твоему акценту и одежде, что ты британец, из восемнадцатого или начала девятнадцатого века. Достаточно близко?
Его грудь поднимается и опускается, он пытается отдышаться.
— Ты не можешь отправить меня обратно, если я не скажу. Путешественники должны быть возвращены в своё время и место, и ни в какое другое.
Мои глаза расширяются.
— Откуда ты это знаешь?
— Я бы предпочёл не говорить.
Было время, или точнее мне так говорили, когда секреты леса были общеизвестны в нашем мире, прежде чем они перешли в царство сказок. Так что, думаю, неудивительно, что, в конечном счете, я наткнулась на путешественника, который знает, что это за лес и что он делает. Но это знание не даёт ему права пересекать моё время — которое, похоже, было тем, куда он направлялся, судя по его траектории, — или любое другое, если уж на то пошло.