Лес
Шрифт:
Генри отшатывается при виде их всех. Я провожу ладонью по его ладони, переплетая наши пальцы. Он смотрит на мою руку, как будто это волшебная вещь, как будто он боится отвести взгляд и обнаружить, что она никогда не была настоящей с самого начала.
— Всё в порядке, — говорю я ему. — С тобой всё будет хорошо. Просто позволь мне говорить.
Его взгляд встречается с моим. Оранжевый свет пламени достаточно близко, чтобы искриться в его глазах, как драгоценные камни.
— В моё время, — тихо говорит он, — мы бы не держались за руки на публике вот так, если бы не
— Тебе от этого неловко?
Он качает головой, на его губах появляется лёгкая улыбка.
— Совсем наоборот.
— Ну, тогда, — говорю я, — я никому не скажу, если ты этого не сделаешь.
— Конечно, нет, — отвечает он. — У нас и так будет достаточно неприятностей, если кто-нибудь узнает, что мы сделали, не добавляя это в наш список прегрешений.
— Не напоминай мне.
Я не знаю, как ему удалось удержать маму от встречи с ним. Ситуация была критической, слишком опасно, чтобы чувствовать себя комфортно. Возможно, я буду вынуждена сказать ей, хочу я этого или нет, но об этом нужно беспокоиться будущей Винтер. Нынешняя Винтер сумела вывести парня из своей комнаты на ночь, оставив свою мать в неведении и, следовательно, в безопасности.
Мередит окружена мальчиками, хотя Джонни-принимающего нигде не видно. Никто из них не является футболистом. Они, должно быть, всё ещё принимают душ или исполняют военные танцы маори в раздевалке, или что там делают футболисты после победы в большом матче. Она замечает нас и поднимает свою чашку.
— Победа! Ты сделала это!
Она направляется к нам, и я тяну Генри назад.
— Хорошо, вот что насчёт Мередит, — быстро шепчу я. — Она, вероятно, покажется грубой по стандартам твоего времени — чёрт возьми, она может быть грубой и по стандартам моего времени, но у неё добрые намерения, так что…
— Винтер, — говорит он, останавливая меня, и я не знаю почему, но в этот момент моё имя звучит так потрясающе в его устах.
Экзотически, полно и насыщенно, как шоколад, тающий на языке. Он посылает электрические импульсы по моим венам.
— Любой твой друг — мой друг.
Мередит бросается ко мне, заключая в крепкие объятия.
— Вин, это было потрясающе! Ты должна была быть там. Джонни выполнил три тачдауна, и я выбежала на поле после игры, а он наклонил меня назад и поцеловал, совсем как на той картинке о Второй мировой войне, которая тебе так нравится, — она замечает Генри и широко улыбается ему. — Привет! Ты, должно быть, друг Вин. Я Мередит.
Генри берет руку Мередит и поворачивает её, чтобы поцеловать костяшки пальцев.
— Генри Дюрант, — говорит он. — Очаровательно.
Её глаза расширяются.
— Вау. Ты горячая штучка, — она наклоняется ко мне и шепотом кричит: — Он горяч, Вин.
— О, нет, — говорит Генри. — Вообще-то мне вполне комфортно.
Мер хихикает.
— Вин говорит, ты приехал из другого города?
Генри стоит неподвижно, заложив руки за спину. Это поза, к которой он, кажется, привык; я полагаю, что он использовал её в бесчисленных бальных залах на протяжении всей своей жизни.
— Да, полагаю, можно и так сказать.
— Итак, откуда ты? —
Я говорю первое, что приходит на ум.
— Нью-Йорк.
Генри и Мередит оба таращатся на меня.
— Он из Нью-Йорка, — повторяю я.
Мер морщит лицо.
— У тебя речь не как у человека из Нью-Йорка, — её глаза сияют, как будто она только что что-то поняла. — Ты из Англии, не так ли?
Генри неуверенно смотрит на меня. Я киваю, и он отвечает:
— Да, из Брайтоншира.
— Когда ты переехал в Нью-Йорк?
— Я, э-э, ну… то есть… — Генри запинается на своём ответе, но, к счастью, подъезжает несколько машин, сигналя, когда они въезжают на передний двор и отвлекают внимание Мер от него.
Мальчики в куртках Леттермана высовываются из окон, выкрикивая боевую песню нашей школы. Я ещё так нигде и не видела Брайана. Его родители, должно быть, уехали из города — только так это могло произойти. Я вздрагиваю, когда одна из машин наезжает на кусты гортензии его мамы.
Футболисты прибыли.
ГЛАВА XXIV
Мы с Генри отходим на задний план, наблюдаем, слушаем. По большей части вечеринка остаётся централизованной вокруг костра и системы объёмного звучания на открытом воздухе, извергающей множество рэпа. В какой-то момент группа друзей решает сыграть в пьяную версию игры в прятки, вызывая у меня всплеск адреналина, но они держатся поближе к дому Брайана, никогда не отходя слишком далеко от бочонка. Даже пары, которые исчезают в деревьях на краю собственности Брайана, не представляют угрозы. Пока они не войдут в лес через порог, они останутся в этом мире, где единственные монстры, которых им придётся бояться, это пауки, ядовитый плющ и их собственные бурлящие гормоны.
Каждые несколько секунд я украдкой поглядываю на Генри. Его челюсть напряжена, а руки скрещены на груди — он максимально закрыт. Я не могу себе представить, каково это ему, аристократу восемнадцатого века быть в окружении парней, которые стоят у стойки с бочонками, и скудно одетыми девушками, танцующими в такт музыки, но он не жалуется и не просит уйти. Он понимает, как важно, чтобы мы были здесь.
— Привет, Пэриш!
Тревор находит меня в толпе и подходит ко мне.
Я выдыхаю.
— Дерьмо.
— Что-то случилось? — спрашивает Генри.
Я качаю головой, но Тревор уже слишком близко, чтобы я могла объяснить Генри, кто он такой, без того, чтобы Тревор не услышал. Тем не менее, Генри замечает Тревора, пробирающегося ко мне, и беспокойство, которое я пытаюсь прогнать из своих глаз. И затем, так незаметно, что я почти поверила, что это было случайно, Генри перемещает своё тело так, что он наполовину загораживает меня. Эта собственническая поза напоминает мне документальный фильм о гориллах, который я однажды смотрела, когда доминантный самец бил себя кулаками в грудь при приближении другого самца. Тревор хмуро смотрит на него, а затем Генри отодвигается от меня ровно настолько, чтобы Тревор заметил наши переплетённые руки.