Лес богов
Шрифт:
Самым гнусным лагерем четвертой категории был Маутхаузен с его филиалом Гусеном. Лагеря пятой категории находились за границами Германии, главным образом в Польше, как например Майданек. Они до конца оставались закрытыми лагерями смерти.
Лес Богов официально именуемый Шгутгофским концентрационным лагерем определенного лица не имел. В нем хитроумно переплетались различные особенности всех лагерей от первой до пятой категории. Самый тяжелый период его жизни длился с 1939 до конца 1942 года. Немецкая армия триумфальным маршем шагала по Европе, и мысль о поражении казалась эсэсовским молодчикам смешной нелепостью, могущей прийти в голову только сумасшедшему.
В 1942 - 1943 годах в Штутгофском лагере было 3500 - 4000 узников. Состав их менялся три-четыре раза в год. На смену умершим пригоняли новых, и общее число заключенных в лагере твердо держалось в пределах трех с половиной - четырех тысяч голов. Среди них насчитывалось несколько десятков старожилов, маявшихся со дня основания лагеря и все-таки ухитрившихся выжить. Были узники, переведенные в Штутгоф из других лагерей, уже познавшие по пяти-восьми лет лагерной жизни. У некоторых за плечами, кроме лагерей, было долголетнее пребывание в тюрьмах.
Под сенью Леса Богов жили необыкновенные люди, прошедшие огонь и воду, адский зной и стужу в буквальном смысле слова. Это были люди большой физической силы и непреклонной воли, люди, полные безумной решимости все преодолеть и выжить. Впрочем, они были к тому же и счастливчиками, потому что их не спасли бы ни сила, ни выносливость, если бы слепое счастье случайно не одарило их своей улыбкой.
В 1942 году Штутгофский лагерь перешел от самоуправления города Гданьска в ведение государства. Он был отдан эсэсовской организации и превратился как бы в ее частную собственность со всем движимым и недвижимым имуществом, причем в реестр движимого имущества внесли и узников. И все же положение в лагере стало с того времени понемногу улучшаться. Ветераны Штутгофа, выжившие с 1939 года, рассказывали о своих прежних злоключениях невероятные вещи, невероятные, разумеется, для тех, кто не бывал в немецких концлагерях.
К 1943 году уцелевшие и видавшие виды ветераны сумели закрепиться на выгодных позициях, занять даже господствующие места имевшие большое значение в жизни лагеря.
Власть лагеря в руках узников! Понятно, в этом выражении много преувеличения, но и правды немало. В сущности, здесь происходило нечто похожее на то, что было в царской крепостной России: барин имел право наказать своего холопа выпороть, продать выменять на суку, но жить без крепостного он не мог. Великий русский писатель Гончаров в своем знаменитом романе "Обломов" мастерски запечатлел все это. Помещик Илья Обломов не только не может существовать без своего крепостного Захара, но и сам делается в какой-то степени его рабом. Захар, лишенный возможности вырваться на волю фактически делает со своим господином все, что хочет. Бесправный, целиком зависящий от настроения барина он может в то же время навязать Обломову свою волю.
В Штутгофском концентрационном лагере в отношениях между эсэсовцами и заключенными имело место нечто подобное.
Эсэсовцы могли расстрелять узника, повесить убить, бросить на растерзание псам, обобрать, избить, вымазать дегтем и т.д. и т.д. Заключенный был вне закона. Он не имел никаких прав. Никакая юстиция его
Но такой порядок установился не сразу. Он достался ценой долгих мытарств и неимоверных страданий. Вообще говорить о лагере, как о постоянной и неизменной величине - нельзя. Он находился все время в состоянии эволюции. Менялось счастье на полях битв, менялось самочувствие немецкой общественности, менялись настроения в Штутгофе. Менялись люди, начальство, заключенные Менялись распоряжения, видоизменялся и общий режим. Однако эти изменения как и многие другие более важные вещи, можно было понять, только прожив в лагере более или менее продолжительное время.
Едва вступив в Лес Богов вы сразу чувствуете: старые боги отсюда исчезли бесследно. Вокруг - ад, оккупированный эсэсовскими молодчиками. Заперев древних чертей в карцер, они сами заняли их места у жаровни и у корыта.
ЕДЕМ
Февраль-март 1943 года. Немецкие оккупационные власти объявляют вербовку молодежи в ряды СС. Всячески зазывают, а уклоняющимся грозят чистонемецкими карами.
Но литовская молодежь не робкого десятка. В СС ее не заманишь. Молодежь запевает:
– Лес зеленый, лес дремучий...
– и уходит в зеленый дремучий лес.
На вербовочных пунктах пусто, словно тут смерть прошла. В канцелярию, где готовились принять полк молодцов, явилось четыре-пять человек. Да и те как на подбор: кривоногие кособокие, скрюченные, будто высохшая сосна, калеки, заморыши. С такими эсэсовцами сена и на собак не накосишь.
Немцы-вербовщики сидят зеленые от злости. Мелкие шпионишки и холуи-каратели выбиваются из сил. Но их потуги бесплодны.
Откуда-то из преисподней из мрачных кабинетов оккупационных властей доносится бешеный рык. Уста задолизов-приспешников извергают угрозы: литовская интеллигенция получит по заслугам. Власти не потерпят компрометации. Еще бы: литовская молодежь вконец испортила карьеру немецкому генеральному комиссару Рентельну. Рентельн клятвенно заверял берлинского дядюшку, что в Литве, как и во всей Прибалтике, "все будет в порядке". А тут - черт знает, что творится!
– Ну погодите, как примемся за вас - будете знать!
– долетает угрюмый голос из вильнюсского гестапо.
Слухов тьма. Один страшней другого. Никто не верит официально публикуемым известиям. Никто не знает правды. Там якобы столько-то и столько-то арестовали, тут - вывезли, там - поставили к стенке. В Каунасе будто бы пропало столько-то человек в провинции - еще больше.
Отвратительно, гадко на душе.
– Эх! От судьбы не уйдешь!
– махнет рукой человек.
– Будь что будет. Все равно! "На белом свете все мы только гости".
Откуда-то возникло неожиданное желание читать о жизни заключенных и каторжников, об их нужде и силе духа, об их жажде свободы. Набрал ворох книг о классическом стране каторжников - Сибири. Утопаю в них. На память приходит утешающий призыв Вайжгантаса:
– Литовцы, не бойтесь тюрьмы!
16 марта. 23 часа 30 минут. Листаю книгу о заключенных. И вдруг на лестнице - шаги. Тяжелый стук подкованных сапог.
– Топ, топ, топ, - топают сапоги на немецкий лад. Услыхав топот, мы переглянулись. И без слов все ясно: