Лес богов
Шрифт:
Сын гданьского купца, бухгалтер по профессии, Гапке отирался в канцеляриях лагеря с самого начала польско-немецкой войны. Осенью 1944 года Гапке упоенно хвастал тем, что он пятый год находится на поле брани - хоть пороху он и не нюхал: все время воевал с безоружными заключенными. Храбрый вояка избивал, душил и обирал их.
Высокомерие Гапке не знало границ. Узники прозвали его "графом фон Штутгоф". Он гордился своей расой, своим положением, своей эсэсовской формой своими, украденными у заключенного кожаными перчатками. Ходил он напряженно вытянувшись, словно аршин проглотил, торжественно нахлобучив на глаза фуражку. Злоязычные
– Чванится, как беременная шлюха.
А заключенные немцы добавляли:
– O, er macht sich wichtig.
– Он корчит из себя важную персону.
Гапке рьяно пекся о поддержании собственного величия, неусыпно следил за тем, чтобы какой-нибудь узник не забыл воздать ему надлежащие почести. И горе было тому, кто не хотел снять перед ним шапку и вытянуться на манер повешенной собаки.
Кулак у Гапке был образцовый, а зубы заключенных, как известно, крепостью никогда не отличались. В лагере Гапке был одним из самых ненавистных эсэсовцев. Он осточертел всем своей высокомерной придирчивостью. Не одному узнику Гапке отравил и без того постылую каторжную долю.
Но иногда и Гапке умел быть джентльменом. В его ведении, в частности, находилась рабочая команда. Она работала под крышей, в опрятной канцелярии. Работа была легкая, и подбирая для нее узников-интеллигентов, Гапке обращался с ними по-божески. Он кормил их досыта и даже одарял некоторыми другими лагерными благами.
В банной команде, среди прочих, работал политический заключенный, бывший майор литовской армии, по имени Юлюс. Высокий, ладно сбитый мужчина. Добряк. Он хорошо уживался с другими заключенными и пользовался всеобщим уважением. Однажды среди прибывших новичков Юлюс увидел предателя, агента гестапо, по доносу которого и он Юлюс, попал в концлагерь. Сам агент был арестован за какие-то разбойничьи делишки. Опознав шпика. Юлюс объяснил своему другу-поляку, что за птица пожаловала. Поляк бросился к Гапке и сообщил тому, какого редкого гостя они дождались. Гапке сверкнул глазами, зло выругался и, бросившись к предателю, схватил его за горло и едва не задушил.
– Ты, иуда, моего Юлюса в концлагерь загнал? Я тебе покажу, собачья морда!
Гапке душил иуду, осыпал градом оплеух, испытывал его головой прочность стены. Поляки тоже взяли предателя в оборот: драли, чуть только попадался под руку. Предатель не находил себе места в лагере: его били и немцы и поляки. Вообще в лагере царили странные обычаи. Шпионам, предателям, агентам гестапо в нем житья не было. На третий или четвертый день по прибытии такой субъект, как правило- прощался с жизнью. За убийство предателя лагерное начальство не наказывало.
Литовская колония относилась к предателям сдержанно. А поляки и немцы, чуть только узнавали, что доставлен предатель, сразу и с большим удовольствием проявляли максимум инициативы. Уж на что беспросветный дурак Гапке, и тот - первый!
– хватал предателя за горло и в назидание устраивал над ним показательную расправу. Так поступал эсэсовец, фельдфебель, гестаповец!
Рабочая команда была и в распоряжении Цима. Этот обладал более покладистым характером: сам грабил, но и другим не мешал. Работа в его команде справедливо считалась самой выгодной в лагере.
Высокий смазливый парень, Цим любил разглагольствовать перед узниками об исключительном благородстве эсэсовцев. Они; дескать, самые лучшие парни в Германии. Не зря, мол, фюрер из хороших парней отобрал
Новичок, попавший в баню в первую очередь должен был отдать Гапке или Циму деньги, золото кольца, часы, авторучки и прочие драгоценности. Все тщательно записывали и упаковывали. Затем заключенный расписывался. Однако запись имущества не отличалась скрупулезной точностью. Испуганный узник не замечал подвохов, они и являлись главным источником дохода банщиков. Деньги и ценности, отнятые у евреев, зачастую и у русских, изредка - у поляков вовсе не записывались. Их складывали в корзину, позднее в канцелярии подсчитывали и сдавали в казну. Это был второй источник дохода и весьма важный. Рабочая команда, отнимавшая драгоценности не все сбрасывала в корзину. Кое-что попадало в карман и к команде. Да и из корзины не все добиралось до казны, немало пропадало по дороге.
Продукты и курево, привезенные новичками, - все без исключения шли в пользу банной команды.
Иногда и эсэсовцы норовили забрать свою долю. Но банщики довольно ловко обставляли их. А ведь баня пропускала сотни тысячи новичков. Было чем поживиться.
Мелкие вещи новичков - бумажники, трубки, портсигары, мыльницы с мылом, зажигалки, зубные щетки, белье, ножи и бритвы и т.д.
– все поглощала корзина, все отправлялось на склады СС. Правда, значительная часть богатств по дороге оседала в разных карманах.
Верхняя одежда, обувь, белье завязывались в отдельные узлы и сдавались на хранение в учреждение Цима. И тут действительность совершенно не соответствовала записям.
Сначала одежда евреев и русских складывалась в отдельную кучу. С осени 1944 года сюда же сбрасывали и одежду поляков. Все добро предназначалось для эсэсовской организации. Однако никто никогда не проверял количество узлов. Значит, и тут имелся источник наживы - требовались только ловкие руки.
Нумерация одежды и складывание ее в тюки вовсе не гарантировали ее целости. Мой новый костюм из английского материала, новые ботинки, альпинистский свитер, кожаные перчатки, шелковые рубашки, носки и прочее уже через неделю испарилось из узла, исчезло бесследно. Такая же участь постигла вещи моих друзей прибывших в Штутгоф из Литвы. Виновников кражи, разумеется, не нашли. Их никто и не искал, да и смысла не было.
В январе 1945 года, во время эвакуации Штутгофского концентрационного лагеря, тюремщики свалили в кучу несколько десятков тысяч пальто, костюмов, пар белья, пуловеров, ботинок, шапок, шляп и вывезли в беспорядке в город Лауенбург. Часть добра расхитили по пути, а остальное бог весть кому досталось. Ни один из оставшихся в живых заключенных никогда больше не увидел своих вещей. Пропали все деньги, все драгоценности, тщательно записанные в книгу.
Незадолго до эвакуации лагеря я зашел к Циму. Красный как рак, он, дрожащими руками запаковывал ящики.