Леопард
Шрифт:
— Если ваши превосходительства разрешат, то я приведу свою дочь Анджелику. Вот уже с месяц, как она только и говорит о том, какое счастье для нее будет, когда вы ее увидите уже совсем взрослой.
Согласие, конечно, было дано, а князь, увидев, что Тумео выглядывает из-за чьей-то спины, громко сказал:
— И разумеется, вы, дон Чиччьо; приходите с Терезиной.
Обращаясь ко всем остальным, князь добавил:
— А после обеда, часам к девяти, будем счастливы видеть всех друзей.
В Доннафугате еще долго обсуждали эти его последние слова.
Князь нашел, что Доннафугата совершенно не изменилась, но Доннафугата нашла князя сильно изменившимся — ведь прежде он никогда не употреблял столь
Замок Салина находился рядом с собором. Узкий фасад с семью окнами, выходившими на площадь, не давал представления о его настоящих размерах, ибо замок простирался еще на двести метров вглубь; благодаря трем обширным дворикам, переходившим затем в большой сад, замок объединил в одно гармоническое целое постройки самых различных стилей. У главного входа в замок, на площади, путешественникам пришлось снова услышать поздравления с приездом и приветствия. Дон Онофрио Ротоло, местный управляющий, не принимал участия в официальной встрече при въезде в деревню. Воспитанный в строжайшей школе графини Каролины, он считал, что «черни» словно не существует, а князь как бы находится за границей до той минуты, пока не переступит порог собственного замка. Вот отчего он ждал их здесь, в двух шагах от входа, маленький, старенький человечек с бородкой, рядом с которым стояла его еще молодая и рослая жена. За спиной управляющего выстроились слуги и восемь полевых стражников с вышитым на шапках золотым леопардом. У каждого в руках было ружье — далеко не всегда безобидное.
— Счастлив приветствовать ваши превосходительства в вашем доме. Передаю вам замок в том виде, в каком он был оставлен.
Дон Онофрио Ротоло был одним из немногих людей, пользовавшихся уважением князя, и, пожалуй, единственным, кто ни разу его не обокрал. Честность его граничила с безумием и о нем рассказывали весьма любопытные истории; так, например, вспоминали о рюмке с ликером, которую княгиня оставила недопитой в минуту отъезда и обнаружила ее год спустя на том же месте, причем содержимое рюмки уже испарилось и на дне образовался сахаристый осадок, но к ней никто не притронулся: ведь и это мельчайшая частица княжеского достояния, и она не должна быть утрачена.
Покончив с любезностями дона Онофрио и жены его донны Марии, княгиня, которая держалась на ногах лишь в силу нервного напряжения, тотчас же легла в постель; девизы вместе с Танкреди убежали в теплую тень сада, а князь с управляющим обошел большой зал для приемов. Все оказалось в полнейшем порядке; с картин в тяжелых рамах была вытерта пыль, позолота старинных переплетов горела скромным пламенем, в ярких лучах солнца сверкал серый мрамор над дверьми. Все находилось в том же состоянии, что и пятьдесят лет назад. Покинув шумный водоворот гражданских распрей, дон Фабрицио почувствовал прилив сил; он был полон спокойной уверенности и почти с нежностью поглядывал на дона Онофрио, который рысцой поспешал за князем.
— Дон'Нофрио, вы действительно один из тех гномов, что стерегут сокровища. Наша признательность вам велика. — В другое время князь испытал бы те же чувства, но эти слова не сорвались бы с его уст.
Дон Онофрио взглянул на него с благодарностью и удивлением.
— Долг, ваше превосходительство, долг, — чтобы скрыть волнение, он почесывал у себя за ухом длинным ногтем левого мизинца.
Затем управляющий был подвергнут пытке чаем. Дон Фабрицио велел принести две чашки, и управляющему пришлось выпить ненавистный напиток. Потом он принялся излагать хронику Доннафугаты: две недели тому назад возобновлен договор на аренду поместья Аквила — на условиях, чуть похуже прежних; немалые расходы были вызваны починкой потолков в комнатах, предназначенных для гостей; но в кассе сумма в три
Затем пошли новости частные, которые сосредоточились вокруг главного события года: быстрого роста богатства дона Калоджеро Седара; шесть месяцев тому назад, истек срок займа, предоставленного им барону Тумино, и вот теперь он владелец его земель. За тысячу одолженных унций он стал собственником угодий, приносивших пятьсот унций годового дохода; в апреле он за кусок хлеба смог приобрести «полоску» земли, а на этой «полоске» находилась каменоломня с очень ценными породами, которые он теперь намерен добывать; в минуты полной растерянности и нехватки продовольствия, наступившие после высадки десанта, ему удалось заключить необыкновенно выгодные для себя сделки на продажу пшеницы. В голосе дона Онофрио звучала досада.
— Я прикинул на пальцах, доходы дона Калоджеро скоро догонят доходы вашего превосходительства здесь, в Доннафугате.
Наряду с богатством росло и политическое влияние: Седара стал заправилой либералов в деревне и во всей округе и был уверен, что его выберут и пошлют депутатом в Турин.
— А до чего они задаются, не сам Седара — он слишком хитер, — а, к примеру, его дочь: вернулась из колледжа Флоренции и теперь расхаживает по деревне в широченных юбках и с бархатными лентами на шляпке.
Князь молчал. «Да, эта дочь его, Анджелика, придет сегодня вечером к обеду; любопытно взглянуть на принарядившуюся пастушку. Неверно, будто здесь ничего не изменилось: дон Калоджеро теперь не беднее меня! Но ведь в конце концов все это предусмотрено: это и есть цена, которую надо уплатить…»
Молчание князя обеспокоило дона Онофрио; он решил, что своими россказнями о деревенских пересудах вызвал недовольство хозяина.
— Ваше превосходительство, я подумал, что вам неплохо принять ванну, должно быть, она готова.
Дон Фабрицио внезапно ощутил усталость. Было уже почти три часа, а он после такой тяжкой ночи девять часов провел под жгучими лучами солнца! Князь чувствовал, что пыль забилась в каждую мельчайшую пору его тела.
— Спасибо, дон'Нофрио, что вы об этом подумали, и за все остальное спасибо. Увидимся вечером за ужином.
Он поднялся по внутренней лестнице; прошел через комнату гобеленов, через голубую, потом через желтую гостиную; сквозь опущенные жалюзи пробивался свет, из его кабинета доносился приглушенный бой маятника часов Булле. «Какой покой! Господи, какой покой!» Вошел в ванную, тесноватую, побеленную известкой комнату; посреди комнаты в полу, выложенном шершавыми кирпичами, виднелось отверстие для стока воды. Сама ванна — огромный сосуд овальной формы из листового, покрытого лаком железа, желтого снаружи и серого изнутри, — возвышалась на четырех прочных деревянных подставках. На гвозде, вбитом в стену, висел халат, на одном из веревочных стульев лежало белье, на другом покоился костюм, еще хранивший следы пребывания в сундуке. Рядом с ванной большой кусок розового мыла, щетка соответствующих размеров и завязанный узелком платок с отрубями — сюит их намочить, и засочится ароматное молоко; тут же огромная губка, одна из тех, которые ему присылал управляющий поместья Салина.
Сквозь не завешенное окно в ванную врывались безжалостные лучи солнца.
Князь хлопнул в ладоши; вошло двое слуг, каждый нес по два наполненных до краев ведра: в одном был кипяток, в другом — холодная вода; так они ходили взад и вперед, пока не наполнили ванну. Князь рукой попробовал воду — хороша. Отослал слуг, разделся, погрузился в ванну. Вытесненная непомерно большим телом, вода полилась через край. Намылился, соскреб грязь; от тепла стало легко и хорошо. Он разнежился и чуть не задремал.