Ленин
Шрифт:
Троцкий и остальные, отстаивающие свои решения, гордые, уверенные в себе, несгибаемые в намерении всегда быть непогрешимыми и побеждавшими руководителями, верили в существование вещей невозможных, совершать которые они не смели, размышляя о компромиссе между возможным и абсурдным… Наконец, каждый из них стремился быть незаменимым, стать выше другого, видя в нем соперника, а иногда и врага. Эти люди, становясь под новые знамена, не отреклись от старых кандалов, они признавали нерушимые принципы морали, были бессильны перед традициями и обычаями, они рассуждали категориями логики старых
— Я должен жить, потому что коммунизм выйдет на бездорожье и погибнет в пропасти противоречий и неверия в успех! — думал Ленин. — Все они не верят в Бога… Я верю в божество… В то, чей всемогущий зов всегда слышал. Я не знаю его имени, однако вижу, как оно выходит из хаоса, из кровавой мглы. Я распознаю божество, как свет после мрака. К этому божеству, понятному, близкому, человечному, я веду всех людей, со всех концов земли… Бог являлся людям в виде огненного столба, пылающего куста, уничтожающей молнии. Я жажду быть столбом, кустом и молнией, чтобы человеческое стадо увидело обличье земного Бога, которому можно заглянуть в зрачки, коснуться его ладонью, услышать голос его… Я тот, кто возносит человека на пик горы, ведя его каменистыми тропами, вызывающими кровотечение в стопах и заставляющими слабых падать и корчиться в муках голода, жажды и страха; со мной дойдут только сильные и выносливые, которые, став на поднебесной вершине, отважно скажут: «Скрывающееся веками Божество, покажи нам свое настоящее обличье, потому как очищены мы невыносимыми мучениями, страх освободил нас от пут заботы о себе, и свалилась с нас скорлупа вожделения, теперь мы равны тебе, товарищ по космической жизни, Великий Кузнец, использующий силу неизвестных нам сфер, эхо которых звучит в наших душах, а блеск — пронзает наши сердца».
В этот момент ему хотелось поделиться своими мыслями с кем-то близким, очень дорогим, безмерно добрым и снисходительным.
— Мать? — подумал он и вздохнул. — Ушла… ушла с мучительным сомнением, будет ли задуманное ее сыном дело добрым и справедливым… Она умирала в беспокойстве и тревоге. Кто другой мог бы понять меня и безбоязненно похвалить или поругать?
Из мрака смотрят голубые, источающие блеск глаза, блестят золотистые, освещенные керосиновой лампой волосы, двигаются пурпурные, страстные губы.
— Елена! Елена! — шепчет диктатор и протягивает руки. Вдруг доброе, бредящее лицо искривляется, покрывается морщинами, бледнеет, искажается в ужасе, полные безумного страха глаза выходят из орбит, губы чернеют и, широко раскрывшись, протяжно воют:
— Милосердия! Убивают! Пощады!..
Ленин опускает голову, зажимает пальцами глаза и, стуча зубами, дрожит. Через мгновение вскакивает, грозит кулаком и кричит:
— Исчезни призрак прошлого! Исчезни, сгинь навсегда!
Затем стонет и умоляет кого-то, кто стоит близко-близко, шелестит дыханием и горячо шепчет.
Ленин умоляет долго и жалобно:
— Уйди!.. Не мучай!.. Прости!..
Очнувшись, он протирает глаза и бросает взгляд на календарь.
Переворачивает листок.
— 30 августа… — читает он машинально.
Записано ли что-нибудь на этот день? Ах! Большой митинг, на котором
Машина начинает работать исправно, на полную мощность, с упорством движений и силы.
Ленин планирует свое выступление спокойно, жестко, логично и убедительно.
Закончив, ложится на диван и вонзает взгляд в потолок.
Он не думает ни о чем.
Перед ним встает море голов, горящих, бездумных и угрюмых глаз, кричащих губ, поднятых плеч…
Беспомощное, слепое, заблудшее стадо, и он — пастух, вождь, пророк, вынесенный на гребень морской волны, на вершину красной трибуны.
Он засыпает… Без снов.
Просыпается от шагов вбежавшего человека
Открывает глаза и видит стоящего перед ним секретаря.
— В Петрограде еврей Канегиссер убил Урицкого! — кричит он запыхавшимся голосом. — Удалось предотвратить покушение еврея Шнеура на товарища Зиновьева…
— Отваливаются шестеренки машины… — ворчит Ленин, продолжая мучившую его ночью бессознательную мысль. Заметив удивление и страх на лице секретаря, он окончательно приходит в себя.
— Диктатура пролетариата — это огромная махина, уничтожающая старый мир, — говорит он с улыбкой. — Враги стараются ее уничтожить, но ломают только отдельные шестерни… Мы исправим ее, и она будет, как прежде, разбивать, душить! Прошу составить телеграмму с соболезнованиями и отправить в красный Петроград!
Около полудня он выходил на митинг.
Перед ним шли финны под командованием прокладывающего дорогу к накрытой красной тканью трибуне Халайнена.
Внезапно возникло замешательство.
Кто-то громко выкрикнул:
— За истязаемый народ! За преступления!
Этот высокий и звонкий голос наверняка принадлежал молодой женщине, охваченной возмущением или страстным отчаянием. Толпу, словно внезапный удар острой сабли, пронзил говорок.
Финны остановились, рядом раздался одинокий выстрел.
Ленин споткнулся и принялся руками хвататься за воздух, чувствуя, что проваливается в темную бездну…
Финны поддержали его, подхватили на руки и вынесли.
Толпа за их плечами взвыла от ужаса, принялась выкрикивать проклятия, раздавались какие-то возгласы не то страха, не то триумфа; люди толкались, волоча кого-то и дергая за бесформенные, окровавленные тряпки…
В поздние часы по Москве бежала радостная для одних и беспокойная для других весть.
Фанни Каплан и Мойша Глянц совершили покушение на вождя пролетариата, легко его раня.
Преданная правительству толпа убила Глянца на месте. Финнам удалось защитить женщину и доставить ее в «чека». Ответственность за подлый удар, нанесенный революции, должны были понести контрреволюционеры.
Об этом диктатор уже не знал.
Он был без сознания и метался в горячке.
Пуля прошила плечо и застряла в спине.
Врачи с сомнением кивали головами. Рана была тяжелой, возможно, смертельной…
Ленин лежал с открытыми глазами, кривил спекшиеся губы и пронзительно, горячо шептал: