Лемартес
Шрифт:
Подойдя к двери, Кастигон заглянул внутрь между прутьями и увидел, что верховный сангвинарный жрец пытает Хранителя Потерянных.
Океан в бурю. Тот же самый. Чудовищные валы. Медленно опускается низкое небо. Кровавые волны бьются о его твердые своды. Через шторм ступает тень, творец этого катаклизма.
Она — воплощение ярости, безграничной и нескончаемой. Горящая кровь, что сокрушит небеса.
И что-то еще. Утрата?
Да, утрата.
Я пробиваюсь сквозь обломки мыслей. Отчаянно пытаюсь всплыть на
Утрата. Чья же? Моя?
Нет.
Это тень лишилась чего-то.
Вот она, крупинка знания, маленькая, но полноценная. Цельная и абсолютная. Знание сияет, пронизывая пелену неистовства, и я хватаю его.
Оно становится камнем — надежным якорем реальности.
Выбираюсь обратно.
Что я вижу?
— Вижу тебя, брат Корбулон.
Громоподобный рык Лемартеса, сотрясавший крейсер, сменился напряженным от усталости шепотом. Перемена произошла в один миг, словно на место капеллана телепортировали другое создание. Склонявшийся над ним жрец выпрямился и отступил на шаг. В течение эксперимента он непрерывно взывал к Лемартесу, хотя не слышал собственного голоса. Капеллан, очевидно, уловил его, если сумел вернуться после столь жестокого приступа.
— Я рад, — сказал Корбулон. — Тебе точно захочется…
Сангвинарный жрец осекся. Он едва не предложил Лемартесу «отдохнуть», но вспомнил, что для капеллана это слово давно уже лишено смысла. Тот сидел, стиснув челюсти, и вздувшиеся у него на шее жилы казались железными прутьями. Воин так крепко вцепился в подлокотники кресла, что смял их пальцами. Кандалы еще держались, но Корбулон не сомневался — если бы он не зафиксировал голову Лемартеса и тот получил бы хоть какую-то свободу действий, то наверняка бы вырвался. Обрел бы волю, находясь при этом в полной власти исступления.
Главный вопрос, разумеется, в том, бывает ли капеллан полностью свободным от безумия.
Лемартес неотрывно смотрел на жреца.
— Ты веришь, что я вижу тебя? — спросил он.
Глубоко запавшие глаза капеллана пылали темным пламенем. Кожа на лице натянулась так, что оно почти не отличалось от черепа, скалящегося со шлема Лемартеса.
— Докажи, что говоришь правду, — ответил Корбулон.
Требование жреца не было формальностью: в разумности капеллана всегда приходилось сомневаться. Тот, кто сохранил дар речи, поддавшись Черной Ярости, мог видеть в Корбулоне самого Хоруса, но утверждать иное — значит притворяться, чтобы получить шанс для нападения.
Как ни поразительно, Асторат верил в Лемартеса, и сангвинарный жрец хотел бы разделить его убежденность. Многие в ордене требовали смерти капеллана, считая его существование чем-то немыслимым. Из природы Изъяна следовало, что не может быть никакого Хранителя Потерянных — только их Избавитель. Но Асторат посчитал иначе и не нанес удар, что само по себе стало чудом. Кроме того, есть пример Мефистона…
На таких существ опирались надежды ордена. Корбулон поклялся, что однажды воплотит их в жизнь — любой
— Доказываю, — произнес Лемартес, тихо и неосознанно порыкивая на каждом выдохе. Он перевел взгляд за правое плечо жреца. — Там Кастигон.
Обернувшись, Корбулон увидел капитана и пошел открывать решетчатую дверь. Оказалось, что с Кастигоном пришел Альбин, тщательно сохранявший нейтральное выражение лица.
— Желаешь говорить с нами, брат-капитан? — поинтересовался верховный жрец.
— Я искренне уважаю тебя и твои священные обязанности, — произнес Кастигон, — но скажи мне, что ты делаешь с капелланом?
— Похоже, ты сомневаешься во мне.
— Просто задаю вопрос, ничего более.
Кастигон, верховный судия. Мефистон называл его «политиканом», и Корбулон понимал почему. Однако в сражениях капитан действовал с прямотой, от которой так часто уклонялся в речах…
— Жрец делает то, что необходимо, — вмешался Лемартес.
— Справедливый вопрос, — признал Корбулон. — Я стараюсь разобраться в состоянии капеллана Лемартеса. Возможно, здесь скрыт ключ к спасению нашего ордена.
— Мы обязаны исследовать любую возможность, — добавил капеллан с непреклонной решимостью в голосе. — Неважно, насколько маловероятную.
Фатализм в его тоне был таким же непоколебимым, что беспокоило Корбулона. Раньше он надеялся, что Лемартес найдет для себя какую-нибудь причину поверить в успех их экспериментов. Они ведь добивались результатов; по крайней мере, жрец убеждал себя в этом. В ином случае ордену предстоял один из великого множества мрачных финалов. Если Корбулон ошибся, решив, что достигнет чего-то с капелланом, значит, верны другие теории — такие, что сангвинарный жрец со всей истовостью души молился, чтобы они не подтвердились.
Корбулону придало уверенности то, что ему удалось выяснить на этот раз. Вселявшие надежду фрагменты информации попадались редко, но любой из них сиял ярче золота.
— У нас есть новая задача, исключительной важности, — сказал верховный жрец. — Капеллана Лемартеса посетило видение о будущей операции.
— Это не к добру, — заметил Кастигон.
«Именно так».
— Согласен. Но чем больше мы выясним, тем лучше подготовимся к тому, что ждет нас.
— К чему же?
— За событиями на Флегетоне стоит некая могучая сущность. Ее сила соответствует масштабам чумы.
— И еще кое-что, — произнес Лемартес. — Ее ярость связана с утратой.
— Как и наша, — тихо вымолвил Альбин.
— Да. Мы должны иметь в виду возможные последствия такого сходства, — сказал Корбулон.
Капеллан напрягся в фиксаторах, его лицо исказилось. На секунду Лемартес превратился в создание беспримесного неистовства, но приступ прошел, и воин снова взял рассудок под строгий контроль.
— Есть и разница, — проговорил он. — Порождения гнева на Флегетоне… неразумны.
— Ясно, — кивнул Кастигон. — Это наводит на размышления, но я еще не уверен, как именно поменять тактические схемы в зависимости от сказанного вами.