Лекарство от хандры

Клюева Варвара

Разбудила меня неудачная попытка повернуться на бок. В первый момент я не сообразила, где я и что со мной. А если уж совсем честно, то и — кто я. Абсолютная тишина и темнота, а также теснота моего ложа наводили на мысль об уютном гробике, покоящемся в недрах заброшенного кладбища. Я пошевелила затекшими членами и со свистом втянула в себя воздух. Боль в правой руке мгновенно вернула мне память. Немного послушав тишину, я уперлась здоровой рукой и головой в крышку саркофага и после недолгих, но энергичных физических упражнений оказалась на свободе — весьма относительной, как выяснилось несколько позже.

Комната

была погружена в темноту, и сперва я подумала, что умудрилась проспать до позднего вечера, но, присмотревшись, разглядела тонкие, как паутинки, полоски света за окном. Подойдя поближе, я убедилась в том, что окна забраны ставнями. «Сюрприз номер один», — подумала я, еще не вполне понимая, чем он для меня обернется.

Нашарив на стене выключатель, я нажала на кнопку, но без всякого эффекта. Благоразумные Вася с Толей перед отъездом вывернули пробки. К счастью я вспомнила, что видела счетчик в прихожей, иначе неизвестно, сколько бы мне пришлось ковыряться в потемках. Прихватив из комнаты стул, я приставила его к стене справа от клеенчатой двери и довольно быстро ввернула пробки на место. Вспыхнула лампочка под абажуром, и мне хватило ее света, чтобы найти выключатель в прихожей.

Здесь меня поджидал сюрприз номер два. Дверь чулана с инструментами была закрыта на массивный навесной замок. Сюрприз номер три был вполне уже предсказуем: дверь, ведущая в сени, тоже оказалась заперта.

Предположив, что окна второго этажа ставнями не забраны, я поднялась по лестнице и еще раз толкнула каждую из четырех дверей. Ни одна из них не подалась. После бесплодных поисков выключателя я в полной темноте взобралась по приставной лестнице к люку на чердак и провела рукой по крышке. Здесь меня тоже не ждало ничего хорошего — пальцы сразу наткнулись на тяжелую железяку висячего замка.

В глубокой задумчивости я вернулась в комнату и подошла к кухонному столу-тумбе неподалеку от печи. Выдвинув оба ящика, я обнаружила целую кучу жестяных и пластмассовых крышек, моток шпагата, кусок пемзы, две стеганые тряпичные ухватки, старую засаленную колоду карт, бутылочные пробки, деревянную толкушку, несколько алюминиевых ложек и вилок да два тупых столовых ножа с закругленными концами.

Я задвинула ящики на место и открыла дверцы. Обе полки тумбы были заставлены банками и кастрюлями. Еще на полке для посуды стояли глубокие и мелкие тарелки, кружки, несколько стеклянных стопок, сахарница, заварной чайник и две глиняные крынки. Оглядев все это хозяйство, я пересекла комнату и в изнеможении опустилась на диван.

«Ну и положеньице! С запасом алюминиевых ложек и тупых столовых ножей двери и ставни не вышибешь. Тут нужен топор или хотя бы стамеска с молотком. И то, и другое я видела в чулане, на котором теперь висит аккуратный замочек массивный чугунный куб со стальным стержнем. Сбить его невозможно, да и нечем. Значит, открыть чуланную дверь можно единственным способом: отодрать от фанеры железное ушко, в которое продет стержень замка. Но ушко держится на двух глубоко утопленных и замазанных краской шурупах. Будь у меня отвертка, можно было бы попытаться вывинтить их, но отвертки хранятся все в том же чулане, а вилкой здесь не поорудуешь».

Обдумав положение со всех сторон, я пришла к выводу, что единственная надежда на избавление — материал двери чулана. Фанера, хоть и толстая, — не

сплошное дерево. Вкрученные в нее шурупы держатся менее крепко. Если проковырять ее ножом, можно просунуть лезвие в щель и, орудуя ножом, как рычагом, потихоньку расшатать шурупы в гнездах. Правда, удовольствие затянется надолго и действовать нужно очень аккуратно, потому что столовые ножи не особенно прочны. Но другого выхода у меня, похоже, не было.

Я еще раз обошла комнату. От печи веяло теплом, и ее размеры позволяли надеяться, что остывать она будет долго. Две небольшие охапки дров, оставленные Васей и Толей в прихожей, конечно, не позволят как следует прогреть ее еще раз, но если во время топки открыть дверцу, температура в комнате поднимется довольно ощутимо. Значит, около полутора суток можно не опасаться смерти от переохлаждения. Запас украденного мною провианта позволял продержаться еще дольше. Самой большой удачей была вода, оставшаяся в ведре. То ли похитители о ней забыли, то ли им было неизвестно, что, замерзая, вода коробит днище ведра, но так или иначе они ее не вылили. С туалетом дело обстояло хуже, но не безнадежно, учитывая количество пустых банок и отсутствие общества в доме.

Одним словом, шансы на выживание у меня есть. Только бы не подкачала проклятая фанера.

* * *

Селезнев закончил интервью с жителями очередной квартиры и, повернувшись, обнаружил зрителя, который внимательно наблюдал за ним с лестничной площадки пролетом пониже. Поймав взгляд Дона, кучерявый круглолицый парень двинулся ему навстречу.

— Вы — Селезнев? — осведомился он на ходу. — А я Миша, ваш новый шофер. Временно. Машина внизу у подъезда. — Он полез во внутренний карман куртки и протянул ему сотовый телефон. — Это тоже вам. Только сначала скажите мне свои паспортные данные, я позвоню хозяину тачки — он сейчас оформляет на вас доверенность. А пока бумажки нет, возить вас буду я.

Растроганный Селезнев молча вытащил паспорт и протянул парню. «Персонального шофера у меня до сих пор не было. Ай да Сандра! Не девушка чистое золото! Приеду к ней — паду ниц».

Между тем кучерявый Миша перебирал быстрыми пальцами кнопки телефона.

— Алло, Константин Николаевич? Миша… Да, записывайте: Селезнев Федор Михайлович, паспорт серии ха палка ха эм ю… Да, девятнадцать римскими…

Дон не стал дожидаться окончания разговора и позвонил в следующую квартиру. Дверь открыла девочка лет тринадцати с некрасивым шишковатым лицом.

— Вы к маме? — быстро спросила она, не дав Селезневу поздороваться. — А она до двенадцати на дежурстве. Приходите лучше после обеда — ей до дома не меньше часа добираться.

Девочка собиралась захлопнуть дверь, и ей это почти удалось, но в последний миг Дон успел сунуть в щель ногу.

— Одну минуту! Собственно, я не совсем к вашей маме… вернее, не только к ней.

— А бабушка гостит у сестры в Орле и вернется не раньше мая. Доктора запрещают ей жить зимой в нашем климате…

Селезнев понял, что болтливая барышня сейчас снова попытается закрыть перед его носом дверь. Он хорошо знал эту породу. Такие трещотки, точно тетерева на току, слышат только себя. И они еще не худшие свидетели, надо признать. Из их болтовни порой удается выловить что-нибудь стоящее. Но направить словесный поток в нужное русло — та еще задачка.