Лёха
Шрифт:
С минуту Середа смотрел совершенно обалдело, полуоткрыв в изумлении рот.
— Потрясающе сформулировано! — наконец восхитился он. И продолжил уже более уверенно, почуяв в собеседнике понимающую душу:
— Вот смотри, я с детства знаю, что мамину подругу австрияки убили из пушки…
— Это как так? — озадачился менеджер.
— Да просто — досадливо поморщился Середа — мама жила в Новогеоргиевске. Крохотный городишко, но уже не село, щеки надуты, сапоги начищены, а так свинки на улицах в лужах. Оккупация, та еще. У австрияков возникла потребность в белье и деньгах. Послали драгунский эскадрон с пушкой. Приказали сдать 500 винтовок.
— Не
— Русская армия развалилась, все по домам дезертировали, винтовки, кто поумнее — с собой притащили. В деревнях в каждом доме по винтарю точно было. Городские баре — те так не перли с фронта. Потому винтовок там заведомо было мало, винтовки как раз были на складах, а склады контролировали немцы и австрияки. Они их первым делом захватили, потом меняли на харчи, снабжая Петлюру и прочих Скоропадских. А вот белья на оружейных складах не было. И изнашивается оно быстрее, чем винтовки. Но не идти же культурным людям и нагло требовать вульгарное белье. Некрасиво для бравых драгунов. Потому потребовали винтовки. Городские власти стали жалобиться — дескать, винтовок нет. Может чем другим откупимся. Тут драгуны и согласились на бельишко и сумму денег. А чтобы горожане не ленились — поставили в километре от города пушку и не спеша по городу бахали, на кого бог пошлет. Вот мамину подружку снарядом и убило.
— А винтовки сдали? — просто чтобы не молчать, спросил менеджер.
— Полсотни наскребли. А так отдали бельем и деньгами. Но я не про то. Вот знаю с детства про тот случай. Сейчас — они село спалили ко всем чертям. То есть я знаю, что европейцы — корыстная, жестокая и бессердечная сволочь. Точно знаю, наглядно вижу. Но почему внутренне сознание этому сопротивляется, а? Почему подсознательно — отрицаю, почему словно вколочено, что «европейцы — культурные и хорошие»? Я же сам видел, какие они хорошие? Своими глазами! Почему, если вот сказать что про азиатскую жестокость — и ухом не поведу, соглашусь тотчас же. И внутренне не претикословлю. А с европейцами — наоборот! Чем нас таким отравили? Они же лютее любых азиатов, зверье зверьем! А сердце не признает? Почему?
— Черт его знает. Может потому, что у нас тоже европейская культура, они для нас свои? — задумался и Лёха
— Опять не пойму. Мы-то для них — азиаты. Никак не свои вообще. Чего ж мы к ним тремся? Как сирота приблудная, шелудивая?
— А знаешь, много думать — голова облысеет и устанешь зря. Давай я пойду у комиссара шахматы возьму, сыгранем — предложил потомок.
— А что, у него шахматы появились? — оживился Середа.
— Ну да, я у него доску видал шахматную, ящичек такой распашной.
— Так там внутри не фигуры, а кости домино. Я сам купился.
— Точно?
— Точнее не бывает. Фигуры высыпались при драпе, а никто не заметил, не до того было. Так что у нас сейчас культурного досуга — домино, да карты немецкие, но их все начальство не любит, словно сговорились. Да и с домино незадача — комиссар с командиром стучать со вкусом не разрешают, демаскирует и нервирует, дескать, понимэ? А без стука — радости четвертинка — пояснил артиллерист.
— Ну давай что другое придумаем. Баня занята? — спросил Лёха, тут же вспомнив, что для бани надо долго таскать воду и пилить дровишки.
— Второго взвода очередь, чужих не пустят. Побриться можно, пока мыло есть. Беда с мылом, прачки уже с золой стирают — ответил Середа.
— Не, нафиг нужно, меня шорсть
— Ну да, шорсти той у тебя на харе шесть с половиной волосин. Слушай, а тебе как пшенка? Я вот что-то ее видеть не могу, а ты?
— Да тоже надоела. Хотя опять смешно — когда мы вчетвером шлялись кто б нас такой угостил — урчали бы пожиравши — спросил Середа, посмеиваясь.
— Это точно. Еще б и добавки попросили — не стал спорить Лёха.
— Трижды.
— Ага.
Темнело. С центра лагеря, где был общий костер, освещавший в вечернее время лагерь — другого света не было — неожиданно раздался одинокий голос, выводивший хорошо разбираемые слова:
— Ревела буря, дождь шумел, Во мраке молнии летали, Бесперерывно гром гремел, И ветры в дебрях бушевали… Ко славе страстию дыша, В стране суровой и угрюмой, На диком бреге Иртыша Сидел Ермак, объятый думой.— А неплохо поет — заметил Середа. Потом глянул на приятеля и усмехнувшись предложил:
— Раз не получилось у нас с тобой в глубинных извивах души разобраться, можем поуслаждать себе слух. Ну и окружающим тоже, кто спрятаться не успеет. Ты как, петь любишь?
Лёха на секунду оторопел. Петь ему не доводилось ни разу, ну, может в детсаду или в начальной школе. Потом он вспомнил, что слов песен не знает вовсе. То есть знает сколько-то, но то, что слушал в прошлом времени в это не лезло никак. Потомок представил себе в лицах, как он орет во всю глотку широко популярное:
— Я тебя бум-бум-бум, Ты меня бум-бум-бум, Мы вместе бум-бум-бум, С тобою бум-бум-бум.Поморщился, потому как сразу же себе представил офигевшие физиономии Семенова и Середы. Бурят может и ничего, он все-таки дикий человек, они там у себя в Якутии и не такое, наверное, поют, когда там с бубнами пляшут или там с чем должно.
— Медведь на ухо наступил? — по-своему понял, внимательно смотревший Середа.
— Я ж не глухой — не понял его потомок и закончил — я петь не умею, а слушать всегда пожалуйста!
— Тогда пойдем, я сегодня в голосе! Через прорезь пулемета я ищу в пыли врага! — артиллерист легко вскочил с бревнышка и потянулся.
— Пошли — согласился потомок и тоже встал, правда не так лихо.
Вылазка была с самого начала какой-то нелепой и кроме Середы да Бендебери остальные были тоже озадачены. Даже лейтенант был какой-то очумелый после того, как выслушал от командира боевую задачу.
Немудрено, потому как задачка не лезла ни в какие ворота для любого нормального военного человека. Надо было выдвинуться почти к самому райцентру, скрытно, разумеется, там проникнуть на территорию временных военных складов и провести на складах ревизию, словно это не армейские склады, а сельпо какое-то. При этом строжайшим образом запрещалось вступать в перестрелку с немцами и вообще привлекать внимание. В провожатые дали двух пацанят, похожих на таких же сорванцов, помогавших в поиске пушки. Еще дали десять человек для переноски тяжестей. В целом все выглядело как-то невсамделишно.