Легко
Шрифт:
В ней нет ни следа грациозности. Никакой вообще пресловутой животной грации, которая должна бы украшать эти первобытные создания. Ничего подобного, она поднимается по холму как футболист, проклинающий идиота, закинувшего мяч в лесную чащу. Что ей сказать? Может, и не надо. Во всей ситуации смысла очень немного. Да и соплю я так, что слышно далеко, но тише у меня просто не получится. Подъем довольно крутой.
Не знаю.
Нет, я не расслаблен. Мне просто не удается собраться и размышлять трезво. Ощущение такое, будто что-то упрямой рукой стирает все мои мысли. Лучше тогда идти, чем просто сидеть и ждать, что случится дальше. Но это ощущение — оно мне не нравится. Как будто в подпитии. Может, это потому, что по идее я уже несколько часов должен был спать в своей постели, не знаю, сколько времени еще вообще осталось до утра, может, час или два. Все это нервирует. Ладно, мы делаем то, что должны, как нам подсказывает инстинкт самозащиты. Отступление, нападение.
Все время я борюсь с мыслью незаметно посмотреть на часы, узнать, сколько времени. Не знаю, почему-то мне казалось, что это будет нехорошо. Создалось бы впечатление, что я куда-то тороплюсь. Это было бы невежливо. Особенно если через секунду после этого меня ударит какая-нибудь скрытая ветка — бог ты мой, лес здесь уже далеко не так красив, как кажется снаружи, здесь он полон предательских колдобин! Роща, чаща, ветки… Как сильно бьет! И ямы тут кругом.
Действительно! Останавливаюсь на секунду — осмотреться вокруг — и сразу чувствую, как слезятся глаза. Понимаю, что собраться с мыслями во время движения у меня все равно не получится, но не хочу, чтобы это было заметно, не хочу, чтобы думали, что я сомневаюсь, в растерянности — прогулка по лесу ведь была моей идеей! — останавливаюсь только на секунду, услышать шум их шагов. Шаги Агаты слышу, как будто они…
Как будто…
Как будто любой каменистый утес за моей спиной может обернуться медведем и заорать: ДА ЧТО ТАКОЕ! — потому что, ну, потому что, собственно, каждая такая скала — это и есть разбуженный северный медведь.
Сейчас время для разных шуточек в стиле «Розовой пантеры», лишь бы не думать о том, что меня на самом деле беспокоит. Только потому, что уже действительно еле перевожу дыхание, мне тяжело, чувствую проступивший пот на теле, одежду, которая начала мешать. И что это не самое приятное ощущение, такое пекущее, с гнилым запашком. Где сейчас мой душ? Все тело воняет. По сути, когда я слышу ее шаги, в них есть еще что-то. В этой чаще как-то все очень материально. То есть вообще, может, я, деревенщина, раньше этого не заметил: все это время все предстает в каком-то слишком физическом, слишком реальном ракурсе. Почему я раньше так не воспринимал? Я постоянно только злился. Проблемы личного характера; по-видимому, я проблематичен, да, да, вот ведь как…
Пробираемся зигзагами между упавших стволов, периодически останавливаясь и вслушиваясь. По сути, неплохо, что мы постоянно поднимаемся вверх, — значит, чтобы потом вернуться обратно, нужно просто спуститься вниз, не так ли? Только спуститься, чтобы вернуться на дорогу, ошибиться невозможно. Ау дороги мы найдем машину, не так ли? Ну или то, что он нее останется.
Ловлю дыхание… Движение — это здоровье.
Шулич остановился. Потом я, потом Агата. Шорох шагов затих. Похоже, этот шорох меня здорово раздражает, мне сразу лучше, как только все смолкло. Слышна музыка, сейчас уже гораздо более отчетливо.
Все очень первобытно, это правда.
Что за забава, музыка опять поменялась, уже не словенская. Но и не хорватская. Откуда мне знать. Что она напоминает? Определенно не типичная словенская музыка, которую крутят на деревенских сходках, но и не цыганская, какая-то мультикультурная — «мульти-культи». «Джаз-фьюжн»? Африканская, Мали? Может, как раз именно такая, какую могли бы слушать студенты психологии. Не знаю, если раньше я и почувствовал некоторое облегчение, что-то такое иррационально теплое, когда на секунду снова веришь, что все будет хорошо и все получит какое-то логическое объяснение, сейчас я это ощущение потерял. Сама мысль, что здесь можно встретить студентов психологии, которые бы объяснили нам, что все это — просто прикол, эксперимент, шутка ради шутки, сейчас меня только откровенно бесит. Какое облегчение, черт вас возьми, размазать вас всех по стенке, идиоты чертовы. Вы, маясь от безделья в безопасной близости таких же дураков, как вы сами, выдумываете бог знает какие приколы, прикрываясь избитыми извинениями, — а здесь, а здесь это все взаправду, так, как ни одному студенту психологии и в голову не придет, потому что в ином случае этот студент вел бы себя по-другому, более рационально, потому что такие шуточки могут кончаться плохо, болезненно, слишком болезненно, чтобы их вот так отмачивать.
Всех по стенке размазать!
Шулич: С правой стороны — какие-то звуки.
Да, с правой стороны, если мое чувство ориентации меня не подводит, там, строго вверх над нашей машиной, действительно раздаются какие-то звуки.
Сейчас мы поднялись уже довольно высоко, наверняка
Даже не думай. Музыка по-прежнему раздается откуда-то свысока, где-то на нашем уровне, а не у машины. Нет, они не у машины, а вот где? Где-то выше. Но действительно в том направлении.
По-своему тоже неплохо, не нужно больше подниматься в гору.
Я: Да, действительно.
Мой голос настолько охрип, Шулич даже посмотрел на меня.
Агата: Я по-прежнему не понимаю, что вы слышите.
Шулич: Мы немного запыхались, не так ли?
Одновременно обоим трудно ответить. Нет, Шулич никак не может избавиться от своего покровительственного отношения, хоть режь его, даже сознавая, что мы друг в друге в этой ситуации нуждаемся, что мы должны держаться вместе, выступать одним фронтом, что именно мы отвечаем за успех миссии в очень неблагоприятных условиях. Агата — а что Агата? Она по-прежнему гнет какую-то свою линию, мне не очень понятную, причем я очень сомневаюсь, отдает ли она вообще себе отчет в том, что делает? Ладно, я могу понять, ей не хочется, чтобы мы столкнулись с ее людьми, если в лесу действительно скрываются ее люди, но это дела не меняет; как она может думать, что все ее идиотское притворство может кого-то в чем-то убедить, как может не слышать того, что ей говорят? Или же у нее проблемы со слухом. Как она это себе представляет? Как можно не думать, что очевидная ложь — отсутствие музыки, — даже если по какой-то идиотской причине ты на ней настаиваешь, со временем может навредить, особенно если эту несуществующую музыку отлично слышно?
Нет, этого менталитета мне не понять.
Я: Не имеет значения. Пошли направо.
Шулич: Не нужно бояться.
Нет, я точно подам на него жалобу, стопроцентно.
Под охраной такого полицейского из машины пропадают аккумуляторы, дверцы, руль, о менее заметных деталях я даже не говорю. Он даже про пропажу руля не знает, потому что не удосужился посмотреть. А я ему не сказал и не скажу. И потом, когда мы что-то делаем — все по моей инициативе, он пока не выказал никакой активности, только исполнял инструкции, и то с явным нежеланием, если они хоть сколько-нибудь отступали от чисто инерционных мер; если бы было так, как он хочет, то мы бы и сейчас раскатывали туда-сюда от Камна-Горы до Малых Гроз и обратно, как та змея спектральной диаграммы. Нет! Пардон! Да что там! С приходом подкрепления мы бы уже давно избивали местных жителей, вдыхая дымку слезоточивого газа, открыли бы огонь, стреляя резиновыми шариками, или что-то в этом духе. А когда мы что-то делаем, он всегда принимает такой покровительственный вид. Жаль, что пока не сложилась по-настоящему серьезная ситуация, по-своему очень жаль, потому что тогда было бы совершенно очевидно, насколько бесполезен, до преступного контрпродуктивен этот его вечный цинизм. Потому что проблемы нужно решать, а не строить из себя непонятно кого и резать слух банальностями типа: «Запыхались», «Не нужно бояться», «У меня бурек». Если уж я кого боюсь, Шулич, так это тебя. Потому что готовность к взаимопомощи проявляется в беде. Именно тогда возможно в другом увидеть человека, особенно если тебе этот человек нужен. Именно в этот момент, на короткое время. А потом опять все по-старому.
Почему ты тогда затих, когда Агата говорила, что ей в полиции сказали насчет Маринко? И что это случилось больше года назад? Если ты такой умный, если ты и так все знаешь, мог бы прокомментировать, чтобы я хоть что-то понял. А не стихать, в стиле этакого мудрого молчания. Я очень хорошо видел, уж я в этом разбираюсь, ты тогда промолчал, потому что просто не знал, что сказать. Как будто тебе было неловко. Да, я понимаю, наша Агата говорит все, что взбредет в голову, но я же видел твое лицо. Противоречивое выражение. А почему нет? Ведь может и молчание быть золотом, только не в этом случае. Понимаю, что ты перед заданием поинтересовался картотекой, чтобы узнать, с кем будешь иметь дело; только если кого-то просто в чем-то обвиняешь, одно за другим, это должно иметь некую форму, стратегию, к чему-то вести, если хочешь, чтобы твоя взяла. А то твое молчание было без формы, без смысла. «Ай-ай-ай, сиротинушка». Что, небось, твои в детстве, так тебе говорили?