Легион
Шрифт:
– Сколько времени вы здесь стоите?
– С полуночи, – ответил тот.
– Кто-нибудь заходил в эту палату?
– Медсестра. Несколько раз.
– А доктор?
– Нет, только медсестра.
Киндерман задумался, а потом повернулся к Аткинсу:
– Скажи Райану, что мне нужны отпечатки пальцев всех сотрудников больницы. Начни с Темпла, потом проверь весь персонал невропатологического и психиатрического отделений. А там видно будет. Мобилизуй на это дело еще пару человек, чтобы побыстрее провернуть его. Сравни отпечатки с теми, которые обнаружены на местах преступлений. Чем больше людей тебе удастся задействовать, тем лучше, ибо результаты нужны как можно раньше. Действуй, Аткинс. Поспеши. И передай медсестре, чтобы она пришла сюда
Киндерман смотрел вслед быстро удаляющемуся помощнику. Когда тот скрылся за углом, лейтенант все еще прислушивался к его шагам, словно с этим звуком от следователя отдалялся весь реальный мир. Вот шаги затихли, и снова мрак просочился в душу Киндермана. Он посмотрел вверх на лампочки. Три из них не горели. Их еще не успели поменять, коридор был погружен в полумрак. Снова шаги. Это приближалась медсестра. Следователь ждал. Когда девушка подошла, он указал на дверь палаты номер двенадцать Медсестра внимательно оглядела лейтенанта и отперла дверь Следователь зашел внутрь. Нос у Подсолнуха был тщательно забинтован. Не мигая, следил пациент за каждым движением Киндермана. Следователь прошел в дальний угол и устроился на стуле. Тишина начала обволакивать его. Подсолнух сидел не шелохнувшись. Настоящий манекен с широко раскрытыми глазами, да и только. Киндерман посмотрел вверх на одиноко свисающую лампочку. Она вдруг начала мерцать, а потом так же внезапно перестала. И тут следователь услышал злорадный смешок.
– Да будет свет, – раздался голос Подсолнуха. Киндерман перевел на него взгляд, но глаза больного были по-прежнему пусты.
– Вы получили мое послание, лейтенант? – спросил он. – Я передал его через Китинг. Прелестная девушка. Отзывчивое сердце. Да, кстати, я восхищаюсь вами. Вы правильно сделали, что позвали моего отца, Хотя тут надо еще кое-что уточнить. Вы не могли бы сделать мне маленькое одолжение? Звякните журналистам, пусть они снимут папашу вместе с Китинг, хорошо? Ведь, собственно, ради этого я и убиваю – чтобы обесчестить его, вы же прекрасно понимаете это. Так помогите мне. И смерть восторжествует. Ну, хотя бы на один денек. За это я вас не трону. Вы останетесь мною довольны. Кстати, я могу замолвить за вас словечко. Вас тут не больно-то жалуют. Только не спрашивайте, почему. Они мне все уши прожужжали, что ваша фамилия начинается с буквы "К", но я не обращаю на них внимания. Ведь правда, это очень благородно с моей стороны? И смело. Когда они выходят из себя, то бывают иногда так капризны и привередливы. – Казалось, Подсолнух вспомнил вдруг о чем-то неприятном, потому что внезапно передернулся. – Ну, неважно. Давайте их больше не касаться. Итак, я вам задал любопытную задачку, лейтенант? Конечно, если учитывать вашу уверенность в том, что я – «Близнец». – Лицо его исказила гримаса ненависти, голос угрожающе загремел: – Убедился ты, наконец, или нет?!
– Нет, – ответил Киндерман.
– И очень глупо, – злобно прорычал Подсолнух. – Похоже, ты явно напрашиваешься на танец.
– Я не понимаю, что вы хотите этим сказать, – откликнулся Киндерман.
– Я тоже, – равнодушно заметил Подсолнух. Лицо его разгладилось и являло собой в этот момент непроницаемую маску. – Я же сумасшедший.
Киндерман молчал, прислушиваясь к мерному стуку падающих в раковину капель. Наконец он заговорил:
– Если вы и есть тот самый «Близнец», то как же вам удается выбираться отсюда?
– Вы любите оперу? – спросил вдруг Подсолнух. И сочным бархатным голосом затянул внезапно известнейшую арию. Потом неожиданно замолчал и взглянул на Киндермана. – А я больше уважаю пьесы. Моя любимая – «Тит Андроник». Такая милая. – Он тихо засмеялся. – Как поживает ваш друг Амфортас? Недавно его посещал прелюбопытнейший гость, насколько я понимаю. – Подсолнух закрякал, как утка, потом снова замолчал. И отвернулся к стене. – Над этим тоже надо еще покорпеть, – недовольно пробормотал он глухим низким басом, а потом как ни в чем не бывало обратился к Киндерману: – Так вам интересно, как я отсюда выбираюсь?
– Да,
– С помощью друзей. Закадычных друзей.
– Каких друзей?
– Да ну, это ужасно утомительно. Давайте побеседуем о чем-нибудь другом. Киндерман ждал ответа.
– Зря вы меня тогда ударили, – ровным голосом произнес Подсолнух. – Я ведь не могу отвечать за свои слова. Я же псих.
Киндерман снова прислушался к падающим каплям.
– А мисс Китинг на ужин съела тунца, – сообщил Подсолнух. – Я чувствовал его запах. Дерьмовая больничная кормежка! До чего же она гнусная!
– Как вам удается выбираться отсюда? – настаивал Киндерман.
Подсолнух запрокинул голову и расхохотался, а потом горящим взглядом впился в Киндермана.
– Вариантов хоть отбавляй. Я все тщательно планирую. И оцениваю. Ты думаешь, так все и есть на самом деле? А вдруг я действительно твой приятель Дэмьен Каррас? Может быть, меня только объявили мертвым, а на самом деле я и не собирался на тот свет. Я оклемался в один миг – надо заметить, весьма необычно, ну, а потом начал шляться по улицам, окончательно сбрендив. Да я до сих пор, может быть, не знаю, кто я такой на самом деле. И не надо напоминать, что, помимо всего прочего, я безнадежно болен – свихнулся, так сказать. Мне частенько снится один и тот же сон, будто лечу я вниз с длиннющей лестницы. А это случалось на самом деле? Если да, то я скорее всего действительно здорово повредил черепушку. Было это на самом деле, лейтенант?
Киндерман не отвечал.
– А еще мне снится, что фамилия моя – Веннамун, – продолжал Подсолнух. – Эти сны мне нравятся куда больше. Там я убиваю людей. Так трудно отличать грезы от реальности. Я же безумен. И вы, кстати, мудро поступаете, не доверяя мне. Но тем не менее вы всего лишь расследуете убийства, Произошло уже несколько преступлений. Это ясно. Вы знаете, что я думаю по этому поводу? Все это – дело рук Темпла. Ведь он так успешно гипнотизирует пациентов, что может внушить им любые действия. Ну а я, очевидно, просто способный телепат или ясновидящий и поэтому на лету схватываю всю информацию о проделках «Близнеца». Неплохая мысль, а? Да, я вижу, вам она тоже приходила в голову. Это хорошо. Ну, пока хватит с вас и этого. А вот вам еще пища для размышлений. – Глаза Подсолнуха заблестели, и весь он подался вперед. – А что, если у «Близнеца» есть соучастник?
– Кто убил отца Бирмингэма?
– Это кто такой? – невинным голосом спросил Подсолнух. Брови его удивленно поползли вверх.
– Разве вы не знаете?
– Я не могу находиться одновременно в нескольких местах.
– Кто убил медсестру Китинг?
– "Гасите свет, гасите свет", – повторяла она.
– Кто убил медсестру Китинг?
– Ну какой же вы завистливый. – Подсолнух резко вскинул голову и затрубил, как олень, а потом торжествующе посмотрел на Киндермана. – Вот теперь, по-моему, почти то, что надо, – подытожил он. – Уже близко, Сообщите прессе, лейтенант, что я – «Близнец». Это мое последнее предупреждение. – Он злобно уставился на Киндермана. Наступила тишина. – Отец Дайер был недалеким человеком, – нарушил наконец молчание Подсолнух. – Очень глуп был, очень. Кстати, как ваша рука? Опухоль еще не спала?
– Кто убил медсестру Китинг?
– Хулиганы. Неустановленные личности. Грязная работенка.
– Если это сделали вы, где ее внутренние органы? – не унимался Киндерман. – Вы должны это знать. Что с ними? Расскажите мне.
– Мне нравится обед, – равнодушно произнес Подсолнух.
Киндерман заглянул в эти пустые глаза, и тут сердце его замерло. «Закадычные друзья»...
– Отец должен узнать об этом, – выговорил наконец Подсолнух. Он отвернулся и уставился в пустоту. – Я устал, – тихо добавил больной. – Похоже, я так и не закончу своего дела. Я устал. – Теперь он казался беспомощным и одиноким. Глаза его затуманились, голова склонилась на грудь. – Томми не понимает, – пробормотал Подсолнух. – Я сказал ему, чтобы дальше он делал все сам, а он не слушает. Он боится. Томми... Сердится на меня.