Легендарный Араб
Шрифт:
— Теперь твоя жизнь в руках Радзянского.
Что происходит? Неужели ей так и не объяснят?
— Руслан... бога ради, скажи, кто он?
— Твой... клиент? — Хачиров выдержал протокольную паузу. — Наемный убийца. Сейчас он работает на меня. Плата за работу — дешевка. Я имею в виду тебя. Но это еще не все. Радзянскому я уже преподнес сюрприз, а тебя он ждет впереди.
— Какой сюрприз?.. — почти в ужасе прошептала она.
— Большой. Очень большой, но не тот, о котором ты сейчас подумала. — Руслан рассмеялся и, повернувшись на неповоротливых ногах, вышел из комнаты.
Глава 7
Старые
24
Москва
В Москве Радзянский часто навещал своего бывшего начальника Шерстнева, но больше беспокоил его телефонными звонками. Василий Ефимович проработал на своей должности еще пять лет и в пятьдесят девять ушел в отставку. Лев часто задумывался над тем, что Шерстнев на своем нелегком посту сделал доброе дело, похлопотав насчет перевода подчиненного в силовое подразделение КГБ. Старика любили за его теплое отношение к молодым кадрам, и многие могли бы сказать о Шерстневе то же самое, что и Радзянский: помог в трудную минуту. Было что-то ревностное в любви к старику, Радзянскому хотелось присвоить всю его доброту, не оставляя другим ничего.
Он приходил к нему, когда на душе было скверно, и старик словно залечивал его раны, предаваясь воспоминаниям, сыпал знакомыми именами, рассказывал, кто «пересидел» в разведке, кто «недосидел», что бывший шеф, моложе Шерстнева на десять лет, растолстел как боров и разводит цветы на даче. Лев слушал старика, и на душе действительно становилось легче.
Последний раз Лев навещал Василия Ефимовича три месяца назад и сейчас, набирая его номер телефона, вдруг испугался, что Шерстнева уже нет в живых: о таких людях, по-настоящему добрых, в колонке для некрологов не прочтешь. Ему сейчас семьдесят пять — старик, но с хорошей памятью, не так давно начал писать рассказы про разведчиков, потом задумал написать книгу воспоминаний. Лев не часто останавливался у книжных развалов, мог и пропустить выход в свет книги.
Сын Шерстнева, Геннадий Васильевич, достаточно известный и влиятельный человек, выделил отцу секретаря, который записывал под диктовку, потом текст шел на правку редактору или, по выражению Шерстнева, «летописцу».
— Алло, Василий Ефимович?
У Радзянского отлегло от сердца, когда он услышал в трубке скрипучий голос Шерстнева. «Жив курилка!»
— Да, с кем я разговариваю?
— Это вас Радзянский такой беспокоит.
— Левушка! — Шерстнев сохранил привычку называть всех своих подчиненных ласкательными именами, включая резидентов. — Я, грешным делом, подумал, что ты помер. — Василий Ефимович, словно угадывая тревожные мысли собеседника, переадресовал ему свое беспокойство. Явно напускное, что вызвало на лице Радзянского улыбку.
— Жив вашими молитвами, Василий Ефимович. Давно хотел позвонить, но все недосуг.
— Не ври, Лева, я по голосу слышу, что ты врешь. — Старик помолчал, потом, как показалось Льву, с надеждой в голосе спросил: — Не заедешь ко мне?
— Буду через пятнадцать минут.
Шерстнев встретил гостя крепко заваренным чаем и неизменным клубничным вареньем. Он был одет во фланелевую рубашку, широкие спортивные брюки и мягкие тапочки. Его лоб и щеки избороздили глубокие морщины, брови стали еще гуще, голубые глаза выцвели. Напустив на себя таинственность, шаркающей походкой подойдя к книжному шкафу, Василий
— Вот так, Лева.
— Поздравляю! — Радзянский прочел дарственную, не сдержав улыбки: «Леве Радзянскому с уважением и благодарностью от автора. Москва, июль 1999». — За что же вы меня благодарите, Василий Ефимович?
— Ты поучи, поучи меня, как подписывать книги, — нравоучительно, но с видом уставшего от раздачи автографов автора проскрипел Шерстнев. А глаза блестели!
Оказывается, книга вышла всего два месяца назад, что несколько успокоило совесть Радзянского, и называлась «Не вся правда о разведчиках». Лев удивленно приподнял брови и устремил на автора вопросительный взгляд. Пока Шерстнев медлил с ответом, Лев, предполагая, что не ошибается, высказался:
— Следующая книга будет называться «Вся правда о разведчиках», да?
— Это издатели дали такое название, — пояснил хозяин. — Может, они правы: назови ее «Вся правда» — покупать не будут.
— Почему? — улыбнулся гость.
— Потому что правда всем надоела, — резюмировал старик. — А тут в самом названии интрига! — Шерстнев многозначительно поднял палец, которым тут же погрозил гостю: — Ты не лыбься, Лева, лучше почитай на досуге. Почитаешь? — с надеждой в голосе спросил он. — Там ведь и про тебя написано.
— Да что вы говорите! — Радзянский открыл книгу, в первую очередь обратив внимание на двойственный на первый взгляд, но воистину глубокий по смыслу и, главное, в тему эпиграф: «Книги имеют свою судьбу», поскольку судеб в этой книге должно быть множество, и все они — реальные.
Лев показал, что уже на первых страницах надеется отыскать знакомую фамилию. Делал это преувеличенно поспешно, с нетерпением, чтобы доставить старику удовольствие. Тот легко разобрался в поведении гостя и остановил его прикосновением руки.
— Небольшой эпизод, Лева, ты уж не обижайся. Имя твое я оставил, а вот фамилию взял другую. Ты в моих воспоминаниях — Русинский.
— С благозвучием у вас все в порядке, — похвалил старика Лев.
И снова в голосе Шерстнева прозвучали менторские интонации:
— Не говори вещей, в которых не разбираешься. Ты у меня получился лучше всех, честное слово. Я описал, как ты вместо того, чтобы разрабатывать «контакт», думал пустить ему пулю в лоб! — Хозяин рассмеялся. — Ей-богу, Лева, до сих пор помню наш с тобой разговор. Ну и насмешил ты меня тогда!
Шерстнев уже пятый год жил один, супруга умерла от рака. В его квартире-"трешке" в центре города был прописан внук. Старик незлобиво шутил: «Ждет, когда я отдам богу душу».
Здесь, у бывшего начальника, Радзянский чувствовал себя раскованно; тут и мысли приходили другие, чуточку возвышенные, граничащие со святостью: о вечности и стойкости, доброжелательности и вере.
Может, Радзянский очищался здесь душою, а отставной генерал казался ему единственным человеком, способным отпустить ему его смертные грехи? А может, Лев обманывался, думал, что ему становится легче, но разбирать по косточкам — как и по какой причине, было делом неблагодарным. Во всяком случае, по отношению к Шерстневу. Просто он человек, он есть, его не забывают — и этим все сказано.