Легенда
Шрифт:
— Ну и что в этом плохого? Совершенных людей не бывает. Да, я стараюсь получить от жизни радость — она ведь у меня одна.
— Вот из-за таких, как ты, страна и гибнет. Из-за таких вот беззаботных, живущих только нынешним днем. Из-за жадных и себялюбивых. А ведь когда-то мы были великим народом.
— Чушь. Мы были завоевателями и всем навязывали дренайские законы. Чума бы взяла такое величие!
— Ничего плохого в этом не было! Народы, завоеванные нами, процветали — так или нет? Мы строили школы, больницы, дороги. Мы поощряли торговлю и
— Тогда тебе незачем так расстраиваться. Теперь правосудие миру будут нести надиры. Единственная причина дренайских побед — это то, что народы, которые мы завоевали, уже пережили свой расцвет. Они разжирели и обленились, сделались себялюбивыми, жадными и беззаботными. Все народы следуют этим путем.
— Так ты еще и философ? Твои взгляды мне кажутся такими же никчемными, как ты сам.
— По-твоему, я никчемный? Зато от тебя в твоем мужском наряде куда как много проку. Ты, подделка под воина! Если ты так жаждешь защитить дренайские ценности, почему бы тебе не отправиться в Дрос-Дельнох с другими дураками и не выйти со своей шпажонкой против надиров?
— Я только что оттуда — и вернусь туда, как только выполню то, что мне поручено.
— Ну и дура, — буркнул он.
— А ты ведь был солдатом, верно?
— Тебе-то что?
— Зачем ты ушел из армии?
— Не твое дело. — Настало неловкое молчание, и Рек, чтобы сломать его, добавил:
— После полудня мы должны добраться до Глен Френэ. Это маленькая деревушка, но лошадь там купить можно.
За едой они больше не разговаривали. Рек злился и чувствовал себя неуютно, ему не хватало умения преодолеть разделявшую их пропасть. Вирэ протерла тарелки и вычистила чугунок, неуклюжая в своей кольчуге.
Она тоже злилась — на себя. Она не хотела ссориться с Реком. Пока он спал, она двигалась по хижине тихонько, чтобы его не потревожить. Проснувшись, она сначала смутилась и впала в гнев, увидев себя раздетой. Но она достаточно знала о том, как люди замерзают, чтобы понять: Рек спас ей жизнь. И он не воспользовался ее наготой. Сделай он это, она убила бы его без сожалений и колебаний. Она долго смотрела на него, спящего, и решила, что он по-своему красив и что в нем есть еще нечто, делающее его привлекательным, Мягкость, быть может? Чувствительность? Она никак не могла понять что.
Ну, почему он так мил? Ее это сердило. Нет у нее времени на нежные чувства. И Вирэ с болью осознала, что у нее никогда не было времени на нежные чувства. А может быть, это у чувств нет времени на нее? Она неловкая, неуверенно чувствует себя с мужчинами — если они ей не противники или не соратники. Ей вспомнились слова Река: «Зато от тебя в твоем мужском наряде куда как много проку».
Он дважды спас ей жизнь. Зачем она сказала, что он ей не нравится? Может, из-за того, что она испугалась?
Рек вышел из хижины, и она услышала чей-то чужой голос:
— Регнак, дорогой! Это правда, что у тебя там женщина?
Вирэ схватилась за шпагу.
Глава 4
Настоятель
— Готов ли ты? — мысленно, как заведено в Ордене, спросил он.
— Откуда мне знать? — ответил альбинос.
— Открой мне свой разум. — Юноша открылся, и настоятель увидел в его сознании отражение своего собственного доброго лица. Мысли юноши текли легко и свободно, переплетаясь с воспоминаниями старшего. Могучая натура настоятеля накрыла сознание молодого словно теплым одеялом, и тот погрузился в сон.
Пробуждение было горьким, и на глаза юноши навернулись слезы. Он снова — Сербитар, снова — один, снова — наедине со своими мыслями.
— Готов ли я? — спросил он.
— Будешь готов. Вестник близок.
— Это достойный человек?
— Суди сам. Следуй за мною в Гравен.
Их души соединились и воспарили высоко над монастырем, вольные, как зимний ветер. Внизу лежали заснеженные поля, за полями чернел лес. Настоятель летел впереди над вершинами деревьев. На поляне у бедной хижины собралось несколько человек — они смотрели на дверь, в которой стоял высокий молодой воин. За ним виднелась женщина с мечом В руке.
— Который из них вестник? — спросил альбинос.
— Смотри — и увидишь.
Дела Рейнарда последнее время шли неладно. Атака на караван была отбита с тяжелыми потерями, а в сумерки нашли мертвыми еще троих — и среди них его брата Эрлика. Пленник, взятый третьего дня, умер со страху, не дождавшись настоящей забавы, да еще погода испортилась. Неудача преследовала Рейнарда — и он не мог взять в толк почему.
«Будь проклят вещун!» — с горечью думал он, когда вел своих людей к хижине. Если бы старик не погрузился в свой трехдневный сон, они, может, и не стали бы нападать на караван.
Рейнарду очень хотелось отрубить вещуну ноги, пока тот спит, но здравый смысл и жадность возобладали. Вещун — человек бесценный. Он очнулся как раз когда в лагерь доставили тело Эрлика.
— Видишь, что стряслось, покуда ты спал? — обрушился на него Рейнард.
— Ты потерял восемь человек в набеге, а женщина убила Эрлика и еще одного, когда они убили ее лошадь.
Рейнард вперил тяжелый взгляд в пустые глазницы старца.
— Женщина, говоришь?
— Да.
— Там убит еще и третий. Что скажешь о нем?
— Ему попала в лоб стрела.
— Кто пустил ее?
— Человек по имени Регнак. Скиталец, который бывает здесь временами.
Рейнард потряс головой. Женщина поднесла ему кубок подогретого вина, и он присел на камень у жаркого огня.
— Быть не может, он бы не осмелился! Уверен ты, что это он?
— Это он. А теперь мне надо отдохнуть.
— Погоди! Где они теперь?
— Сейчас погляжу, — сказал старик, направляясь в свою хижину. Рейнард велел подать еды и кликнул Груссина. Тот пришел и присел на корточки рядом с ним.