Лефорт
Шрифт:
Последняя попойка, зарегистрированная источниками, состоялась 22 февраля 1699 года. Ее также запечатлел в своем «Дневнике» Корб: «Послы датский и бранденбургский много пили с генералом Лефортом под открытым небом, пользуясь приятным вечером, и прямо из его дома отправились в Воронеж».
Отметим, что Лефорт употреблял горячительные напитки конечно же не только во время перечисленных выше празднеств. Он держал открытый стол, и, надо полагать, хозяин и его гости прикладывались к спиртному ежедневно. Так что кажущееся сомнительным утверждение Б.И. Куракина о том, что в доме генерала происходило «пьянство великое», подтверждается источниками. Вне всякого сомнения, это способствовало обострению болезни Лефорта. Четыре пиршества подряд — 11, 16, 19 и 22 февраля — на наш взгляд,
«Дневник» И.Г. Корба прослеживает течение болезни Франца Яковлевича по дням. (Отметим, что записи в «Дневнике» обозначены новым стилем.)
5 марта: «Генерал Лефорт почувствовал дрожь и лихорадочный жар.
10. В эти дни опасность болезни господина Лефорта беспрестанно увеличивалась. Горячка становилась сильнее, и больной не имел ни отдыха, ни сна; не владея вполне, вследствие болезни, здравым рассудком, он нетерпеливо переносил страдание и впадал в бред. Наконец, музыканты, играя по приказанию врачей в его комнате, усыпили его приятными звуками инструментов.
11. Генерал Лефорт почти совершенно потерял рассудок и своим бредом подает повод к постоянным о том россказням. То он призывает музыкантов, то кричит, чтобы подали вина. Когда напомнили ему, чтобы он пригласил к себе пастора, то он начал еще более бесноваться и никого из духовных лиц к себе не допустил.
12. Генерал-адмирал Лефорт скончался в три часа утра (2 марта по старому стилю. — Н.П.). После кончины его много было разных толков, но об их достоверности нельзя сказать ничего положительного. Говорят, когда пришел к нему реформаторский пастор Штумпф и стал много объяснять ему о необходимости обратиться к Богу, то Лефорт только отвечал: “Много не говорите!” Перед его кончиной жена просила у него прощения, если когда-либо в чем против него провинилась. Он ей ласково ответил: “Я никогда ничего против тебя не имел, я тебя всегда уважал и любил”; при этом он несколько раз кивнул головой; и так как он более ничего не сказал, то полагают, что этим он делал намек на какие-то посторонние связи. Он особенно препоручил помнить о его домашних и их услугах и просил, чтобы им выплатили верно их жалованье. За несколько дней до его смерти, когда он лежал еще в чужом доме по привычке, которая была приятна его сердцу, послышался ужасный шум в его комнате. Жена, испугавшись и думая, что муж, вопреки своему решению возвратившись в свой дом, там так бесновался, послала узнать об этом. Но те, которые ходили по ее повелению, объявили, что никого в его комнате не видели. Однако же шум продолжался, и если верить жене покойного генерала, то на следующий день, ко всеобщему ужасу, все кресла, столы и скамейки, находившиеся в его спальне, были опрокинуты и разбросаны по полу, в продолжении же ночи слышались глубокие вздохи.
Немедленно послан был в Воронеж нарочный с известием к царю о кончине генерала Лефорта» {179} .
Корб занес в свой «Дневник», наряду с достоверными сведениями, и ходившие по Москве слухи о последних днях жизни Лефорта. Больше доверия вызывают сведения, приводимые племянником покойного Петром Лефортом, а также Ф.А. Головиным, бывшим приятелем умершего, поскольку оба они имели доступ в покои, где агонизировал и скончался Франц Яковлевич. Петр Лефорт отправил отцу два письма. В первом, датированном 1 марта, читаем: «Многоуважаемый батюшка! Пишу вам в комнате г. генерала, моего дяди, о котором сообщаю вам, что он лежит больной очень сильной лихорадкой. Сегодня седьмой день, но нет ни малейшей надежды на его выздоровление».
Восьмого марта П. Лефорт известил отца о кончине дяди: «На следующую ночь после отсылки моего предыдущего письма Господь решил его судьбу Болезнь моего дяди длилась семь дней и в ночь на восьмой, т. е. 2 марта утром, в 2 часа, он умер. В течение семи дней мы не слыхали от него ни одного произнесенного им в здравом рассудке слова: до последнего слова он лежал в сильнейшем бреду. Проповедник был беспрерывно при нем, и он время от времени ему говорил, но все очень невнятно; и только за час до кончины он потребовал,
О кончине Франца Лефорта Петра известили Ф.А. Головин и Б.А. Голицын. Ф.А. Головин писал Петру: «При сем тебе, государю, известную, что марта в первый день в ночи, часа за четыре до свету, Франца Яковлевича не стало». Б.А. Голицын тоже известил царя о смерти Лефорта: «Писать боле, государь, и много ноне отставил для сей причины, либо изволишь быть. С первого числа марта в восьмом часу ночи Лефорт умре, а болезнь была фебра малигна, и лежал семь дней, а лечил Субота, да Еремеев, и кровь пущали».
Получив известие о кончине друга, Петр помчался в Москву, куда прибыл 7 марта. Корб занес в «Дневник» следующую запись: «Царь вернулся из Воронежа, узнав о смерти горячо любимого им генерала Лефорта. Лица, бывшие при царе, когда он получил известие о смерти, утверждали, что он принял его так же, как если бы ему сообщили про кончину отца. Неоднократно вырывались у него стенания, и, обливаясь слезами, он произнес следующие слова: “Нет уже у меня надежного человека; этот один был мне верен; на кого могу я положиться впредь”». Историки Н.Г. Устрялов и М.М. Богословский не без основания сомневались в подлинности этих слов царя; очень вероятно, что Корб принял обычное причитание о покойном за подлинную оценку утраты. Однако не подлежит сомнению, что Петр глубоко переживал потерю друга. Тот же Корб заметил, что царь, будучи на обеде у боярина Б.П. Шереметева 9 марта, «был все время взволнован, так как истинная душевная скорбь не давала ему никакой возможности успокоиться» {181} .
Похороны Лефорта были назначены на 11 марта (21-е по новому стилю). «Все представители иностранных держав, приглашенные участвовать в погребении покойного генерала Лефорта, — повествует Корб, — явились в его дом в печальном платье. Вынос назначен был в восемь часов утра, но пока согласились касательно разных обстоятельств и делались нужные приготовления, то уже солнце дошло до полудня…»
По обычаю жителей Немецкой слободы, похоронам предшествовала трапеза. На столах стояли блюда с разными породами рыб, сыр, масло, яйца, кружки с винами. «Русские, из которых находились там, по приказанию царя, все знатнейшие по званию или должности лица, бросались к столам и с жадностью пожирали яства… — продолжал Корб. — Князь Шереметев считал недостойным себя обжираться вместе с прочими, так как он, много путешествуя, образовался, носил немецкого покроя платье и имел на груди мальтийский крест. Между тем пришел царь. Вид его был исполнен печали. Скорбь выражалась на его лице… Когда Лев Кириллович (Нарышкин, дядя царя. — Н.П.), встав со своего места, поспешил навстречу царю, он принял его ласково, но с какой-то медленностью. Он некоторое время подумал, прежде чем наклонился к его поцелую.
Когда пришло время выносить гроб, любовь к покойнику царя и некоторых других явно обнаружилась: царь залился слезами и перед народом, который в большом числе сошелся смотреть на погребальную церемонию, напечатлел последний поцелуй на челе покойника».
Подобной церемонии похорон не удостаивался никто ни из бояр, ни из служилых иноземцев. Одетый в глубокий траур Петр следовал во главе первой роты Преображенского полка, далее шли Семеновский и Лефортов полки с траурной музыкой. За полками ехал черный рыцарь с обнаженным мечом, за ним вели двух богато убранных коней.
Далее 28 полковников несли гроб покойного. Впереди гроба шли офицеры, державшие на бархатных подушках золотые шпоры, пистолеты, шпагу, трость и шлем. За гробом следовал племянник Петр Лефорт в окружении иностранных дипломатов, бояр и царедворцев в траурных одеждах, за ними шла вдова покойного Елизавета Лефорт в сопровождении двадцати четырех женщин из знатных фамилий.
Траурная церемония направилась в реформатскую церковь, где пастор произнес надгробную речь. Оттуда гроб с телом был отнесен на немецкое кладбище и положен в заранее приготовленный склеп, следы которого давным-давно утрачены, так что местонахождение могилы до последнего времени не было установлено.