Ледяной Скипетр
Шрифт:
— Пожалуйста, будь тем, кем я не смогла быть. Будь вольной. Будь тем, кто прерывает цепь.
Корона осталась лежать на ледяном полу, неоправданная и отверженная, ждя нового владельца, который никогда не придёт.
Глава 22: Разделение
Место: Кремль, коридоры
Время: Вечер
Его крик о неверии во время разлуки сделался шрамом, который Елена носила, словно невидимый кровавый шов, прошитый через все сердце. «Не верь трону! Но не разрушай его!» — последние слова, что вырвались из горла Данилы, прежде чем стражи
Руки в латаных перчатках, холодных, как гробница, схватили её с обеих сторон. Не грубо, но с чугунной неумолимостью. Елена попыталась вырваться инстинктивно, животно, без расчета — вся кровь взлетела ей в голову, пульсируя в висках болезненным ритмом. Под её подошвами скользкий мрамор, что покрывал полы Кремля, будто нарочно изъеденный морозом, плохо слушался ног. Её маленький амулет Сварога — кусочек древней резьбы, что бабушка дала ей перед смертью, вывалился из кармана и упал на холодный пол с тонким, пронзительным звоном. Звуком разбитого сердца. Звуком дверей, что с грохотом закрываются перед спасением.
Она потянулась за амулетом, согнув спину, выворачивая запястья в узких перчатках стражи. На миг рука была близко-близко, её пальцы почти коснулись золотистого, блестящего от инея дерева. Но стражи не хотели останавливаться. Они вело её дальше, вглубь, в те лабиринты Кремля, где даже звуки становились чужими и враждебными. Амулет остался лежать позади, одиноко, как брошенный ребёнок.
Позади неё — уже совсем другие звуки. Звуки, что разрывали душу на куски. Данилу вели в противоположную сторону, как раз в противоположную, так, как будто творец этого дворца специально задумал залы так, чтобы они расходились, как расходятся две дороги в лесу, и никогда больше не пересекались. Она слышала его — его голос становился всё выше, все более отчаянным, как голос раненого животного, которое еще пытается звать, но знает, что помощь не придёт. Его босые ноги скользили по ледяному полу, издавая липкие, странные звуки — плоть, скользящая по льду, это был звук самого отчаяния, кристаллизованного в физическую реальность.
«Мария! Не забудь! Мария!» — повторял он снова и снова, голос его эхом отскакивал от стен, от потолков, от самих льдистых граней Кремля, словно дворец заставлял его слова отскакивать назад, к нему самому, в ещё большей муке отрицания. С каждым повтором голос становился тоньше, выше, отчаяннее. Словно его забирали не стражи, а какой-то невидимый тиран, который высасывал из него веру, надежду, саму суть жизни.
Мария.
Имя, выкрикиваемое в темноту.
Имя её прапрабабки, той, что в 1943-м году решила, что магия, заключённая в одного человека, становится проклятием, а не благословением. Той, что в последний раз видела солнце на берегу Байкала и больше уже никогда не вернулась домой. Имя, что жило в крови рода, в костях, в самом дыхании, которое они вдыхали, становясь Ветровыми.
Елена слышала это имя, отскакивающее от стен, отскакивающее от ледяных люстр, что украшали потолки коридоров, и это имя буквально разрывало её грудь изнутри. Потому что она вспомнила: когда они были в той избе, когда Данила рассказал ей о Заречье, он произнес это имя — Мария — с таким болезненным знанием, с такой горечью, что она поняла: это не просто историческое имя. Это был якорь. Якорь его памяти, его пути, его собственного
И именно это имя кричал теперь Данила, когда его уводили прочь.
За окном — внезапный порыв ветра. Не естественный ветер, что просачивается сквозь щели старых дворцов. Живой, чёрный ветер, несущийся через город, повизгивая, как раненое животное.
Буран.
Елена узнала его мгновенно, узнала по самой вибрации воздуха, по тому, как колеблется свет ледяных люстр, по тому, как стражи, слышащие его, вдруг замирают в волнении, словно услышали зов врага или, может быть, зов бога.
Оконное стекло в одном из коридоров взорвалось — не от взрывной волны, а от того, что Буран пробивал его собственной магией. Сквозь осколки, блестящие в полусвете, вмел чёрный силуэт духа. Его крылья были громадные, чёрные, как угольная пыль, как грозовая туча, как крыло ворона, летящего над полем, где совсем недавно лежали убитые. Буран был гневен. Его крик — это не был голос живого существа, это был звук самой стихии, выражающей своё неповиновение законам льда и неподвижности.
«Ветрова! Я здесь! Я не оставляю!» — кричал он, летая вдоль коридоров, примерно так, как летит заточённая птица вдоль стен клетки, вмещая отчаяние и ярость в каждый взмах крыла.
Стражи замерли. На их лицах, обожжённых магией льда, исчезли маски равнодушия. Там появился страх. Чистый, первобытный, липкий страх. Потому что духов не должно быть здесь, в сердце Кремля, защищённого обряды, магией, соглашениями с древнейшей ночью. Духи принадлежали лесам, полям, рекам — не дворцам, не престолам, не местам, где цепи нескончаемого порядка душили всякую самовольность.
Один из стражи поднял жезл, и лёд вытянулся, как щит, блокируя окно. Но Буран, не замедляясь, врезался в него, и лёд с коротким визгом раскололся на осколки.
«Ты не сможешь помочь! Духи не входят в заточение!» — крикнула Елена, несмотря на боль, несмотря на то, что голос её дрогнул, как листок в ураган. Нужно было спасти его. Нужно было спасти его от попытки помочь, потому что помощь духа в Кремле означала только одно — его гибель, его растворение в магии, его превращение в ледяную статую среди статуй.
Но Буран слышал только её голос, её присутствие, то, как страх и отчаяние вибрировали в её словах. Он кричал ещё громче, ещё отчаянней, врезаясь в щиты льда, которые возводили стражи, пытаясь создать чистое пространство, где бы духи не имели власти.
«Я боюсь, Ветрова! Я боюсь, что больше никогда тебя не увижу!» — в крике была боль настоящей любви, той, что не рассчитывает на благодарность, не требует вознаграждения, а просто кричит о своём существовании в пустоту, надеясь, что хотя бы эхо будет услышано.
«Выбор за тобой, Ветрова!» — вскричал он, его крик становился всё слабее, потому что магия Кремля давила на него, словно придавливая птицу. «Помни — выбор всегда остаётся за тобой! Даже здесь! Даже теперь! ВЫБОР!»
И потом — молчание. То молчание, которое наступает после того, как смерть забирает голос. Буран отступил, растворяясь в ночи, потому что была выбора у него — остаться, пробиваться сквозь магию, умереть в её объятиях, или уйти, оставить её в одиночестве, которое было бы ещё страшнее, чем любая физическая боль.