Ледяное сердце
Шрифт:
Я хотела знать правду, но также я знала, что она причинит мне боль. Разрушит одну стену из тысячи, которую я строила между разумом и воспоминаниями. Узнаю правду, вспомню прошлое. Всё связано. Правда – это всегда боль. Правда всегда убивает и сжирает изнутри. Правда – это то слово, которого я всегда боялась.
Глава 9
Прошло уже минут пятнадцать, но никто из нас так и не двинулся с места или попытался что-то сказать. Мы просто стояли в тишине и смотрели друг на друга. Я слышала только тяжелое дыхание Антона, который стоял у меня за спиной. Радовало только одно:
Я посмотрела на мать и вспомнила, почему начала выкрашивать волосы в разные цвета, прокалывать брови, нос, губу. Только в начале лета на моём лице было шесть серёжек, не считая проколотых ушей. Я всячески старалась изменить внешность, только чтобы не быть похожей на мать. Это была навязчивая идея, что пока я хоть внешне на неё похожа, то я это она. Мать была не намного выше меня, сантиметров на шесть-семь, с яркими голубыми глазами и короткими рыжими волосами. Однажды я проснулась и решила, что не хочу так выглядеть. Сходила в салон перекрасила волосы, кажется, в синий. Цветов было столько, что я просто не помню, какой из них был первым, в тот же день я проколола правую бровь и нос. Тогда мне было тринадцать или четырнадцать и, когда я в таком виде пришла домой, не знаю, как осталась жива. Было много криков, истерик и даже слёз, но мне было всё равно. Сейчас я понимаю, что это было глупо и по-детски, но тогда это мне было нужно как воздух.
Я сама себе доказывала, что ни капли не похожа, как кого-то. Ну, а потом понеслось, левая бровь и губа. Цвет волос менялся очень стремительно, только все привыкнут к одному, как я прихожу с другим. В конечном итоге только директор вызывал меня к себе каждый день и начинал свою лекцию про то, что в таком виде ходить нельзя. Исключить он меня не мог, хотя бабушка пыталась его уговорить, чтобы я поумнела, ведь я была первой в рейтинге школы, лучшие оценки, первые места на всяческих олимпиадах. Только об этом знала я, учителя и директор. Ведь, если бы кто-нибудь из главных узнал, кто лучший ученик во всех школе, то у дядечки случился бы сердечный приступ.
А в начале этого лета перед первым экзаменом я просто вытащила из лица все серёжки и волосы перекрасила в красный цвет. Лучше он, чем зеленый. Перед первым экзаменом я как обычно рано встала, чтобы приготовить завтрак и уйти, но, спустившись вниз, я увидела всё семейство в сборе, они хотели мне что-то сказать, но, когда увидели, проглотили все слова. Такая же реакция была у них, когда я пришла первый раз. Так мы и разошлись, я на экзамен, а они на работу, не сказав друг другу ни слова. А вот в конце августа решила вернуть рыжий цвет, чтобы не попадать к директору в последние годы обучения.
Сейчас смотря на мать, я вновь хочу перекраситься в какой-нибудь странный цвет. Желтый, например, но этого не будет. Я ведь уже не ребёнок. Мне ведь уже не тринадцать и не четырнадцать, мне почти семнадцать, хватит этих детских психов и закидонов.
– Что у вас тут за собрание? – отвлек меня от мыслей голос дедушки, ему никто не ответил, и он вошел в гостиную. – Вика?! Что ты тут делаешь?
Я усмехнулась, кажется, не только я «рада» видеть мать.
– Я смотрю, и ты рад меня видеть, дорогой папочка. Я, конечно, знала, что для вас меня не существует, но не до такой же степени?
– А до какой? Что ты тут забыла?
– Я выросла в этом доме вообще-то, в гости пришла. Нельзя?
– Нельзя, – это вырвалось само собой, но не только у меня, ещё и у Антона, бабушки и дедушки.
– Даже так? Отлично. Но учтите, я сделаю то, что сказала.
– Не думаю. Может, всё-таки
– Не спрашивала? Тебе совсем память отшибло?
Что? Вот теперь я совсем ничего не понимаю.
– Я не понимаю, о чем вы говорите.
– Хорошо. Хочешь значить? Слушай. Родилась я, когда твоей любимой бабушке было девятнадцать лет. Какое может быть воспитание, когда мать сама ещё ребенок. Через два года родилась Алёна. Её-то холили и лелеяли. Она жила, как принцесса, а я как обычно в её тени. Так всегда младших детей любят сильнее. Это было нормально, я никого не трогала, не трогали и меня. Училась, старалась, успевала жить нормальной жизнью, не то, что некоторые сейчас. Когда мне исполнилось девятнадцать, ко мне подошла мама и сказала, что у них с семейством Серебряковых соглашение, что, когда они умрут, их младший сын, то есть Илья, должен жениться на старшей дочери, то есть на мне. Сначала я обрадовалась, ведь любила Илью. Он был единственным, кого я любила тогда. Я вышла замуж в девятнадцать, Илья тоже. Алёне было тогда семнадцать, она была мала, ну, мне так казалось. Кто тогда мог знать, что они встречаются? Я, например, не знала и была замужем за ним около двух лет. Мы жили, точнее я жила, а он терпел меня. Мы практически не приходили сюда, но в тот день зашли в гости, и что ты думаешь, Катенька? Я была на третьем месяце, хотела сказать Илье, думала, что всё нормализуется, но оказалось, что моя любимая младшая сестрёнка пошла по стопам матери и родила Антона в девятнадцать, когда она узнала, что беременная, бросила Илью, не объясняя причин. Но ты, Антон, очень похож на отца и, когда он тебя увидел, всё понял. Вышла замуж я в девятнадцать, а развелась в двадцать один. Дальше ты все знаешь.
– Ой, да не строй из себя жертву…
Дальнейших слов я не слышала, просто смотрела в одну точку и пыталась переварить новую информацию. Не знаю от чего, но на душе стало так паршиво, что захотелось выть так, как воет брошенный пес или волк на луну.
Я почувствовала, что кто-то берёт мою руку и переплетает свои пальцы с моими. Я повернула голову и подняла взгляд – этим «кем-то» был Антон, а мне настолько было паршиво, что я даже не стала отдергивать. Не знаю, что именно он показывал или искал. Либо он показывал матери, что я никуда с ней не пойду, либо, как и я от новой информации, искал хоть какую-то поддержку даже в моем лице. Следующие слова матери не просто вернули мне слух и восприятие действительности, но и повергли меня в ещё больший шок.
– Кстати, мама, а за кого по договорённости Катя замуж выходит? С кем у вас очередная договорённость? С Волковыми, кажется. Она же должна продолжить традицию, так ведь, мамочка?
Я почувствовала, как Антон сильнее сжал мою руку, мне было почти больно, но я не обращала на это внимание. Ведь этого не может быть. Бабушка не могла так поступить, не могла. Они не могли так поступить со мной, просто не могли. Да, я заноза в заднице, да, я ходячая неприятность, да, я действую на нервы, но, чёрт, они не могут так со мной поступить. Или всё-таки могут?
Сзади послышался грохот, я обернулась и увидела Волкова, который стоял и тупо пялился на нас, а у его ног были осколки от, скорее всего, какой-нибудь кружки. Не знаю, что увидел Андрей, но он поднял руки в жесте «сдаюсь» и сказал:
– Тох, я ничего об этом не знаю. Честное слово. Вообще первый раз об этом слышу, а приехал только, чтобы отучиться последние два класса. Ведь аттестат из штатов тут никому не нужен. И я сейчас всё уберу, а ещё я не подслушивал, просто пить захотел.