Ледолом
Шрифт:
— Держись крепче! — звуки голоса отскакивают от стен, продавливают ушные перепонки до боли.
Раскручиваясь на верёвке, чуть не врезался головой в ещё одну скобу, успев оттолкнуться плечом и бедром одновременно.
Слышу скрип в'oрота, голоса. Меня подхватывает за локти молодой мужчина в расстёгнутой на груди светлой рубахе. Всё! Я спасён! Ур-ра!
Юрка обнимает меня. Стасик сквозь слёзы о чём-то спрашивает, а я неудержимо лязгаю и скрежещу зубами, хотя челюсти так стиснуты, что их, кажется, невозможно ничем разжать.
Ослепительное ледяное солнце ничуть не греет — как зимой. Я не чувствую
— Клад увидел?
Шутит, что ли? Какой там клад!
Начинает колоть кончики пальцев рук. Боль становится всё сильнее. Я пытаюсь отбежать прочь от колодца, падаю, непонятно почему, поднимаюсь и снова бегу. Ноги не держат. Юрка поддерживает меня. Смеётся. От радости.
Добравшись до колышков бобыньковского участка, я плашмя валюсь на траву и растягиваюсь на животе. Меня мутит, как от угара. И корчит. Вот и до ног добралось колотьё, пронзило болью ступни. Зажмурившись от нестерпимой боли, катаюсь по земле.
— Что с тобой, Гера?
Это Юркин голос.
Постепенно боль ослабевает, отпускает. Открываю глаза. Рядом лежит Стасик, заглядывает мне в лицо.
— Потри вот ту, — прошу его. — Тянет…
Стасик ретиво выполняет мою просьбу, растирает ладошками колени, икры, пыхтит.
— Дай-к я — отстраняет его Юрка.
Галька мокрые волосы гладит — жалеет меня.
— А верёвка — бац! — и оторвалась, — рассказывает Стасик.
А я произношу срывающимся голосом:
— Бидончик утонул. На дне лежит.
Бобынёк молчит. Тоже, видно, только вспомнил о нём. Стасик угощает Гальку:
— На, пей. Ох и холодная…
— Иди, попроси дяденьку, чтобы бидон вытащил, — предложил я Юрке. — И спасибо ему скажи. За меня.
— Давай я тебя согрею. Я горячий, — говорит Стасик и прижимается к моей ещё содрогающейся спине.
Наконец солнце пробрало-таки. Но я продолжаю подставлять его лучам то один бок, то другой, хотя дрожь уже утихла во мне. Млею от разлившегося по телу тепла и время от времени на миг проваливаюсь в приятное забытьё…
Пора. Надо вставать. Дело ждёт.
Ну и ну, ещё сколько окучивать-то! Отыскал тяпку и принялся за свои рядки. Ничего, наверстаю.
Вернулись Юрка с Галькой. Бобынёк принёс запотевший бидон. Полнёхонький. Мне даже смотреть на него зябко — всего передёргивает. Бобынёк рассказал, как его удалось выудить — проволочным крюком. Помолчав, добавил:
— Напрасно ты полез. Колодец-то — глубоченный. Утонуть мог. Из-за какой-то железяки.
Я ему ничего не ответил, не знал, разумно ли поступил, надо было ли так рисковать. Да и не думал я ни о каком риске, опускаясь в колодец. Надо — и полез.
— А-а, жалко битончик потерять, — протянула Галька. — Отец с тебя за него шкуру-то спустил бы. Чужая вещь.
— Ну, уж так и спустил бы, — возразил Юрка не очень уверенно. — Мож быть, и побил бы. Другой сделал бы. Не такие штуки на заводе изготовляет — мастер цеха всё-таки.
Отец у него очень серьёзный. Неулыбчивый. Потому что мама Юрки и Гальки не выдержала тяжёлой жизни и покончила с собой. Повесилась. На крюке в потолке, где раньше керосиновая лампа висела, петлю приладила. В общем коридоре. Ночью, когда бельё стирала в корыте. Так всё недостиранным и
После того как её обнаружили в полуподвале в удавке, надетой на потолочный крюк, отец перестал вино пить и с чужими тётеньками бессовестными якшаться. [193]
Случилось это незадолго до начала войны.
Отца на фронт не взяли, на ЧТЗ оставили — настолько ценный специалист.
— …А как ты узнал, что я в колодец оборвался? — спросил Юрку, когда мы, взмокнув от усердия, присели отдохнуть.
— Стасик прибёг, сказал.
— Так ты не сразу побежал в барак? — строго спросил я брата.
193
Якшаться — дружить, водиться (уличное слово).
— Не. Мы вместе…
— Я ж тебе наказал… [194]
— Ничего ты не говорил, кроме бу-бу-бу… Да шевелился, — уверил меня Стасик.
«Возможно, я хотел крикнуть, да не получилось?» — подумалось мне. Ведь привиделись мне звёзды на небе.
— Юрк, — решил я поделиться невероятным наблюдением с другом. — Не поверишь: я давеча [195] звёзды видел. На небе. Из колодца.
Бобынёк недоуменно глянул мне в глаза и запрокинул голову — захихикал.
194
Наказать — сказать, поручить, приказать.
195
Давеча — прошлый раз (просторечие).
— Честное-пречестное! Не веришь? Честное тимуровское.
— А где ты их видел?
— Вообще… На небе.
— В колодце и не то могло побластиться. [196] Стаська про какого-то поросёнка мне чесал, [197] тоже вроде бы в колодце.
— Поросёнок тут ни при чём… Не веришь?
— Верю. Но не знаю.
— Чудеса! — сказал я.
И мы опять взялись за тяпки. Вторую половину дня я, нагнав Бобынька, работал как ни в чём ни бывало, от друга не отставал. Загорел под полевым солнцем до индейской красноты.
196
Побластиться — привидеться, показаться (местное слово).
197
Чесать — рассказывать (уличное слово).
К вечеру Стасик с Галькой изнемогли, отлёживались до сумерек, прикрывшись травой, пока мы с другом не доканали участок.
Домой притащились затемно. Даже не поужинав, я завалился на кровать, успев натянуть на себя одеяло, и тотчас провалился в дремучий сон.
Наутро лишь водянистые мозоли на ладонях, тупая боль в руках, ногах да пояснице напоминали об окучивании. Да волдыри на розовых плечах и спине — солнце припекло. Про себя я гордился участием в подмоге — большой, «взрослой» работе. Ведь на всю долгую зиму картошку-то заготавливали.