Леди Удача
Шрифт:
Конечно, ей следовало бы давно привыкнуть к тому, что вокруг нее всегда происходят несчастные случаи, причем каким-то чудесным образом ее они никогда не затрагивают. Отец утверждал, что это многообразие бедствий всегда обходит ее стороной потому, что она необыкновенно везучая, и долгие годы Чарити не сомневалась в его словах.
Но если она лично была неуязвимой для напастей, то те, кто окружал ее, были подвержены им словно вдвойне. И их страдания и злоключения так печалили нежное сердце Чарити, что она чувствовала себя обязанной помогать всякому страдающему существу. С детских лет она подбирала
Но сострадательное сердце девочки — и скудные ресурсы Стэндвелла — не выдержало бы груза всех несчастий мира, и ее отец постепенно стал все больше удаляться от общества, словно окутывая дочь завесой уединения. Чем меньше дочка увидит чужого горя, тем лучше, решил он. И только в прошлом году, когда Чарити минуло восемнадцать, она поняла, насколько уединенно они живут. В последние годы Стэндинги не принимали гостей и сами ни к кому не ездили, никогда не присутствовали на общественных празднествах в городке и вообще не видели людей, если не считать торговцев, своих арендаторов и двух друзей отца — Перси Холла и Гэра Дэвиса.
Она лежала на прошлогодней листве, сквозь которую уже пробивалась молодая зеленая травка, и ей казалось, что и сама она застряла между прошлым и будущим. Картины их с отцом жизни всплывали в ее сознании, распускались ярким цветом и увядали, обретая мягкие тона воспоминаний. День, когда ее отец научил ее сидеть на лошади… и как он тихонько заглядывал в ее спальню и смотрел на нее с нежной улыбкой… и измученное выражение, появлявшееся на его лице, когда она являлась домой с очередным спасенным от утопления щенком или отдавала свою нижнюю юбку дочери арендатора, которая и верхней-то не носила.
Во все эти воспоминания вторгались смутные, тревожные мысли о будущем, о котором ни один человек в Стэндвелле никогда не говорил. Умница Чарити самостоятельно сумела проникнуть мыслью сквозь туман «если» и «когда» и прикинуть, во что выльется в дальнейшем нынешнее положение вещей. Хозяйство их на протяжении последних лет неуклонно приходило в упадок: число слуг становилось все меньше, покупки — реже, пища — скуднее. В один прекрасный день бабушка Маргарет тоже ляжет в землю рядом с Аптоном Стэндингом и матерью Чарити, Чансон, и она останется в полном одиночестве. И что ей делать тогда?
Она огляделась. Ее окружал грязный луг, и поблизости не было ни дома, ни сарая и ни одной живой души. Чарити поняла, что луг, на котором она сидит, — один из дальних лугов мистера Джорджа Берфорда, а значит, она более чем в шести милях от своего дома, от Стэндвелла. В памяти всплыла вдруг картина: мчащийся на нее экипаж, запряженный взмыленными вороными. Она задрожала, хотя солнышко по-прежнему припекало, и решила, что это ей привиделось.
Куда бы ей пойти? Только не домой, где еще пахнет уксусом, можжевеловым дымом… и смертью. Но в следующее мгновение перед глазами всплыло изборожденное морщинами лицо бабушки. Та, наверное, с ума сходит от тревоги. Надо идти домой.
Она с трудом поднялась с травы. Казалось, ноги и руки весят по меньшей мере тонну каждая, и это несмотря на то, что внутри Чарити ощущала странную пустоту. Она
Она шла, держась поросшей травой обочины дороги, в тени посаженных вдоль нее деревьев, и прошагала уже с полмили, когда, завернув за не слишком крутой поворот, остановилась как вкопанная. Часть разбитого обода колеса с несколькими переломанными спицами лежала в самой середине разъезженной дороги. Взгляд ее с нараставшей тревогой проследовал дальше, от одного обломка к следующему, пока не уперся в разбитый экипаж возле толстого ствола дерева. Это заставило ее стряхнуть с себя остатки оцепенения, и она зашагала быстрее, а затем и побежала к экипажу.
Тут она увидела фигуру в траве у обочины и не раздумывая кинулась на помощь несчастному. Пострадавший был мужчина. Джентльмен, судя по одежде и обломкам от его фаэтона. Он лежал лицом вниз, неуклюже раскинув руки и ноги. Она опустилась на колени рядом и дрожащей рукой коснулась его спины.
— Сэр? Вы ранены? Вы можете двигаться? — Ответа не последовало. — Вы меня слышите? — Сердце ее то замирало, то отчаянно билось. Что-то в позе пострадавшего всколыхнуло в глубинах сознания воспоминания, связанные со смертью отца. — Пожалуйста, только не надо, чтобы и вы оказались мертвым, — хрипло прошептала она.
Она приложила ухо к широкой спине, чтобы проверить, бьется ли сердце, и расслышала приглушенные, но явственные удары.
Чарити выпрямилась, чувствуя, как горит щека, которой она касалась сюртука пострадавшего, и быстро окинула взглядом фигуру незнакомца — видимых повреждений на его теле не было. Чарити прикусила губу, соображая, что же ей делать дальше. Возможно, он сильно ушибся и ему следует оказать помощь. Чарити опустилась на колени и осторожно ощупала руки и ноги мужчины.
Конечности оказались теплыми и твердыми. Чарити еще ни разу не дотрагивалась до мужского тела и представить себе не могла, что мышцы мужчины могут быть настолько твердыми.
Чарити рискнула перевернуть пострадавшего на спину. И замерла, склонившись над ним, не в силах отвести глаз. Ужасная синеватая припухлость красовалась на лбу возле правого виска, но не шишка приковала взгляд девушки — поразило лицо. Высокие скулы, широкий чистый лоб, квадратный подбородок, красивой формы нос с небольшой горбинкой, густые брови вразлет, длинные ресницы… А губы!.. Пунцовые, пухлые, четко очерченные, они казались настолько же мягкими, насколько весь он был жестким, словно вылитым из бронзы.
Наконец она заставила себя оторвать взгляд, осмотрела некогда безупречный крахмальный воротничок, иссиня-черный галстук и элегантный серый сюртуке серебряными пуговицами. Вероятно, этот мужчина из тех, что одеваются всегда по последней моде, однако в глазах Чарити модная одежда как-то меркла в сравнении с ее обладателем. Впрочем, она ведь была несведуща в вопросах моды.
— Сэр? — Чарити склонилась к лицу незнакомца, и прядь волос упала с ее плеча и коснулась его подбородка, словно лаская. Набравшись решимости, Чарити потрепала мужчину рукой по бронзовой загорелой щеке. — Пожалуйста, очнитесь. Я ведь не могу оставить вас лежать здесь так…